ЮРИЙ    КОСАГОВСКИЙ

 

 

 

  ШКАТУЛКА  СО      
        СНОВИДЕНИЯМИ

 

 

 

      р а с с к а з ы

 

                            *                  *

                       *                 *

 

                *      *                                                *

 


                   *                                                       *

 


            *

 

 

 

                    *

              *

                                *                           *

 

 

 

 

 


     ИЗДАНИЕ

    РИСУНКИ

  АВТОРА

 МОСКВА

 

      1998-2004

 

               ЭКЗ.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


      б е р к у т

 

     в

 

     в а н н о й

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


    беркут сидел в ванной, и кафельный пол сиял коричнево-красными и белы­ми квадрата­ми с трех­кило­метровой глу­бины. Там бежала  соба­ка. Беркут прис­мот­рел­ся - да собака. Стоп - потому как она нервно меняла направление, это была гигантская крыса или  мышь (да это была мышь, слишком элеган­тные и нежные линии были в ее фи­гуре).

     Беркут зорко следил за ней, всмат­ри­ваясь в ее тело, радуясь ее неровным движениям: два квадрата она про­бе­жит в одном направлении и квадрат в другом, обню­хивая щели заделан­ные цементом меж­ду квадратами. На бе­лых квад­ра­тах ее было гораздо лучше наблюдать. Нес­коль­ко раз, а может  каждый  раз, он с обост­рен­­ным чувс­твом всматривался в ее шею и голову. Глаза у нее смотрели вверх - это было отклонением от обычных мышей собак и крыс...  и кроме того, она казалась твер­дой, слегка панцирной.

     Но все-таки она была жива и нер­вно бежала в общем наискосок ванной, но не ровно. Беркут уже видел себя падающим камнем на ее голову, стре­мительно и наверня­ка, как пуля. Уже мыс­ленно про­с­ви­стели, вернее, мельк­ну­­­ли 3 кило­мет­ра высоты. Беркут стало быть был готов к охоте, но он этого  не сделал - потому, что он пред­ставил свою разбитую голову в очках, нелепо лежа­щую на кафельном полу .

                                            

 

                   3.4.1970

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     р о з а

 

     и   с у м а ш е д ш а я

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Скругленный прямоугольник: 7     полу грузин полу русский Георгий Мазурин, пере­с­­тал наконец восседать в кресле,  как япо­нец или индус и от­пра­вился нехотя спать с Ма­ри­ей. Она шла тоже нехотя. 

Но этого мало, она шла, как ядовитая змея, источающая яд даже из туловища, а впечатле­ние бы­ло только лишь от чуть взлохмочен­ных белых перегид­рольно-жел­тых во­лос, и недовольного лица, т.к. они вое­вали уже три дня по последнему мелко­му поводу, неизвестному мне, и лет 11 просто так, по неизвестным причинам.

Для них! Я-то знаю, они женаты 11 лет, а женитьба всег­да дает ощу­ще­ние вой­ны, и всегда кажется, что вот-вот конец вой­ны, но на самом деле в этом прой­дут все радости и огорчения, а внешние события жизни, приятные или мрач­ные, это приятные или мрачные всего лишь на всего внешние события, а я говорю о супру­жеской жизни или о супру­жес­ком счастье, как бы сказал Ан­тон Павлович Чехов. Он зануда желч­ная, все время поддевает больное место, а я добр и мягок, шучу так, для литератур­нос­ти, для количес­тва строк, для профессиональ­ности.

      Ну что "дерево растет"? Ничего! А вот "дере­во, как солдат-новобранец, у которого ветер шелестит в голове" - это уже литерату­рой и называется. Пус­тая трата чернил и вре­мени, но литература - это игра в которую я играю, правда иное дело, когда уже пишешь увлеченно и забываешь, что это лите­ра­тура, тогда просто перено­сишь­ся в другой мир, уже прожитой и давнишний, как бы сказал какой-нибудь кол­лега Гали Мальцевой, чтобы изыс­кан­нее и лите­ра­турнее выра­зить­ся, но у них свои игры, а у меня свои.  Мне "давнишний" не нравится - же­ман­с­тво, хотя они (эти перефе­рийнички терза­ющие Маль­цеву по глупос­ти, не читали хоро­шей литерату­ры, или знакомы только с одним методом Пушкина излагать свои мысли, но нельзя же весь мир сводить к одному Пушкину, о нем, об этом нашем мире,  выс­ка­зывал­ся и Гомер, и Гофман, и негры, и китайцы (так вот, они может быть и правы, что это слово милое) ... глупости пишу, мысль потерял. Мазу­рина забыл в спальне с Марией.

     А они тихо улеглись, ненавидя друг друга. И эта неясность: заснули ли они или не заснули - дань госте­приимства. Я сижу у разобранной постели и не сплю, но тихо-тихо - это вежли­вость гостя.

 

Скругленный прямоугольник: 8     Сижу, не сплю и вспоминаю чего хочется. И лезет в голову секретарша лит­фонда грузин­ско­го отделения Союза писателей, Тамара. Еврееч­ка, лет 17-ти. Она для меня как аудито­рия из 2-х миллионов моих рабов-почитателей и поклон­ни­ков, я говорю, а она, Тома, ды­шит и сопит, с интересом отмечая каждый поворот моего кокетливого говорушничес­тва: все вроде дель­ное гово­рю (я же интелли­ген­т­ный чело­век), но для чего? А для того, что приятно видеть перед собой толстую непово­ротли­вую ми­шень (нику­да не убежит),  но еще к тому же дыха­ние (астма что ли у нее в зачатке или полип в носу?), но дыхание взволнован­ного и востор­жен­ного  юно­го женского существа мне слышится так явст­вен­но, что нету пределов для моего вдохновения хва­леб­ного, только вот ей  домой с работы надо бу­дет уходить - в общем при­слушиваться не  на­до, дыха­ние ее слышно мне па­раллельно моему выступле­нию после каждой фразы или абзаца.

     Иногда, уже совершенно взбешен­ный ее дыха­ни­ем, подхожу к ней и на­чинаю рассматри­вать на груди всякие золотые часики. А она знает, что мои руки могут ее сейчас обнять и вот это притворство вок­руг часов и фирмы, и золота, и цепочки... нас объе­ди­няют и доводят до того, что на миг кажется, что сейчас ночь и мы одни. Дальше все редактор вычер­кнет, не буду писать.

 

 

...

     Наконец, я опять о другом говорю и она ждет, когда опять настанет такая же минута.

     Как-то через год, а потом - два, и даже три, я полу­чал ее открытки с цве­та­ми и такими же надпи­сями, как на­ши разговоры: все тексты при­личные "приветы", "пого­да", "друзья"...  а  в воз­ду­хе витает аромат влюблен­ности. Счастли­вей­шие люди на све­те меща­не, они лучше всех уме­ют говорить о пустяках и самых-самых ни­чтож­ных, и тем контраст­нее подоплека наме­ков, захватывающих дыхание. Ну, чего же здесь не­при­лич­ного? Влюбленность нас сопровож­дает до гроба и в ней зарыта галантность, как собака и ра­дость и улыбка на лице. Сосредо­то­­чен­ность и вдохновение твор­чес­тва тоже хорошо, но чуть мы в гостях, так уже начинает­ся все то са­мое, что улетает в дальние края, мгновения они как пули несутся над нами... хорошо сказано.

     Дальше пора заканчивать рассказ. Сижу в комна­те ночной около спящего Георгия Маз­ури­на и Марии, где-то в другой комнате, вспо­ми­наю Тому из литфон­да, трол­лейбусы, отдель­ные мор­ды грузин - это тоже пули свис­тят сей­час в темноте. Я смотрю сидя на постели во двор и вижу, то ли от фона­ря, то ли от луны светятся листья через заборчик, но роз не вид­но, т.к. ночь. Ну да, они темные, как воробьи на  ветках,  едва заметны.

 

     ... И вот я вижу, чья-то голая спина как белая фанера блестит в углу забора. Ого! Она в ниж­ней рубашке! Как же она осмелилась и кто это? Я впива­юсь глазами в заборчик, мешает пестро­та листьев светящихся зеленью, и дышу на стек­ло окна от азар­та. Я догадыва­юсь с разоча­ров­анием - это соседка наша сумасшедшая, жен­щи­на лет сорока (к сожале­нию). Хорошее сопо­с­тав­­ле­ние: розы и  - ... сума­сшед­шая .

                                                 

 

 

                       1978

 

 

 

 

 

 

 

 

  р а н о    у т р о м

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     если проснуться рано утром, видно, что окно светит­ся, как дыра в темном корабле, давно  затонув­шем. Но я знаю,  что если еще поспать, то уже  про­с­­нешь­ся днем, и все будет на своих местах: и полки с книгами, и теле­визор, и крес­ла, и крошки на крес­лах. Я не люблю, ког­да меня будят, но что-то в этом есть особен­ное прос­нуться рано и иногда я даже радуюсь внут­ри себя очень глубоко. Но я не знаю, чему ра­дуюсь?

Конечно, приятно видеть то, что ви­дишь редко, раз в пять-десять лет: ран­нее утро. Даже если не встаешь. Ну да, еще вспомина­ешь юность, как хо­дил рано утром на работу. Дет­ство уже не помнится, так что о нем можно просто сказать заранее: да-да, как это было рань­ше, тогда! или: ах, приятно вспом­нить! Но вспомнить уже ничего невоз­мож­­но.

     И вот раз в год или 2-3 года,  вдруг увидев раннее утро, смотришь, и смот­ришь, и смот­ришь на него. Смот­ришь, смотришь, разгляды­ва­ешь: столбы, авто­мо­били, людей, ларьки.

     Но эти все вещи тоже как будто только что просну­лись, хотя они не живые, они мертвы, зна­чит, так пере­но­­сится во весь мир все то, что находится внутри тебя. Утомленным днем смо­т­­ришь на утом­лен­ный мир утом­лен­ными глаза­ми - а  он мертв, но ты оживля­ешь его и видишь утомленными и прохо­жих, и дороги, и мостовые, и деревья.

     Рано утром наверно хорошо.

     Вот всякий подумает, да кто же несет такую дичь и чепуху, и глупость? Но кто же еще? - конечно тот, кто часто видит ночь перед собой, самую позднюю, чаще чем собственное свое отра­же­ние в зеркале, во время бритья.

Да я и бреюсь-то раз в неделю .

 

 

 

 

                                                                 1978

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     б о л ь н а я

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     она лежит себе тихо на постели. Если к ней не подхо­дить, она даже не заметна. Она не заметна, это да, но да­же около дома и даже на всей улице, а может и во всем городе... слегка чувс­тву­ет­ся что-то грустное оттого, что она больна и одиноко лежит себе в кровати.

Листья кругом осенние, как будто нечаянное совпаде­ние к этому событию. Событие-то не­зна­чи­­тельное и почти никого не касается. У нее даже нет родствен­ников, так что всем все равно, что она лежит и чахнет. У нее темпе­ратура нез­до­ровая низ­кая какая-то. И ког­да сильный жар, это, может быть, у человека скоро выздо­ровле­ние, борется в нем что-то за что-то, а тут - тишина и в этой тишине, никому не мешая, ей лежать и чахнуть в блед­ных одеялах.

     Руки лежат красиво. Ну и все. Смо­треть на нее труд­но, вблизи все мимо лица смотришь и - страшно, внутри где-то ощущение, что тебе только лицо и нужно, потом резкий порыв ско­рее взглянуть в это лицо, но тут же, не извес­тно почему, интереса нет, это даже боль­но, видишь уже лицо мягко, боковым зрением и потом волосы опять ...

     За волосами автоматически стены  попада­ют в глаза для рассматривания, пол, вещи в ком­нате, тоже не притяги­ва­ющие интереса к себе и ... в окно.

     Вот в окне что-то есть. Все тоже вроде бы грустно рассматривать: и лис­тья, и ветки, и то, что одни зеленые, а другие и коричневые и засохшие, и  багряные краси­вые, и небо сквозь ветки; но что все-таки в окне есть.  Ждешь и даже иногда замечаешь. Но ведь, расстроен­ный, я рассеянно все восприни­маю в окне, и за окном.

     Чувство грусти летит к постели этой боль­ной, обво­лакивает, нет -  облетает  ее образ (как она  лежит  на постели) и возвращается ко мне, может быть, побывав еще на улице,  в городе, за городом; и я расстроенный смотрю на все без энтузиазма, без живости, без беспеч­ности и нерадостно.

     Но, кажется, в этой  комнате  еще  бывает кто-то, кто тоже принимает участие в этой женщине, лежащей на постели...  но вот тут я улыбаюсь: как же это может быть, если все это у ме­ня в голове?  Это у меня в голове комната и бледная больная, еле дыша­щая. Я знаю один кто это. Это моя лю­бовь .

 

 

 

 

 

 

                                                        

                                                                   1979

                  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О ГОСТЯХ

 

     (м о е   п р и з н а н и е)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     я очень люблю гостей. Я люблю, ког­да они говорят умные вещи и чита­ют талантливые стихи. Я слушаю внимательно, проникая во всю глубину, весь отдаваясь охватывающему меня чув­ству, поро­ж­ден­ному во мне моим  гостем.

Но это все вранье. Я всегда таков наполовину, а сам мысленно не дождусь  паузы, чтобы сказать: давайте - я прочту стихотворение или прозу; и весь в ожи­дании, чтобы прочесть свое.

     Вот и сегодня,  не успело придти два гостя, как еще постучали и зашло еще два гостя и потом еще два (и нас было двое). Каждый принес по бутылке вина и привел по поросенку. Поросят мы временно выпустили на бал­кон гулять и закрыли дверь и сели пить наши вина и читать наши рассказы и стихи.

     Один человек очень долго всех пере­бивал и не давал приступить к чтению, он целый час всех перебивал и все время спрашивал, с чего начинается творец - с изучения или с искры божьей? Причем искру Божию он называл на индийском языке (латинскими буква­ми); затевался ма­ленький спор на две-три минуты, а он опять задавал во­прос, что вперед в творце - изучение или искра от бога, и т.к. и поскольку, он не уставал это делать много раз, про­шел час и тогда все плюнули и вынули свои рассказы и принялись их читать, уткнувши носы в лис­точ­ки бумаги и чи­­тали тихо про себя, и наступи­ла тиши­на.

     Я-то сидел, наклонив наискосок голову, потому что слушал этого типа, но видел всех, а главное услышал вдруг блаженную тишину. Даже свиньи вдруг затихли и не хрюкали, насторожившись у себя в темноте.

     Этот типс или типус, или типсик - в темном кос­тюме с галстуком, вдруг не меняя голоса, после пре­да­тельской (он  и не собирался молчать) маленькой  паузы начал говорить все слова какие он знал на букву "а" и через пять слов я понял, что началось стихотворение.

     Я начал слушать и заснул. Заснул коротким сном. Все вещи стояли слегка наискосок в комнате, когда я прос­нул­ся... и поэтому-то я и опреде­лил, что я действи­тельно заснул на секундочку - а вещи на пол миллиметра сдви­нулись с места и так застыли под некоторым малень­ким углом.

     В это время гость кончил читать, вернее закон­чил еще несколько строчек своего стихотворения на  букву "а" и начал другое свое стихотворение, тоже очень неожиданно, не предупреждая (не-то он говорит что-то, не-то уже читает) и все слова начинались на  букву  "б" и "в". Потом минут через десять он объяснил, что оно навеяно описанием параллелей Плутарха.

Голос был ужасно удивительный  -  он то дрожал, как гавайская гитара, то опускался вниз, как стрела крана на стройплощадке, то исчезал вовсе и 4-5 слова выгова­ривал просто шевеля губа­ми, не извле­кая звука - я потом сказал, что мне эти слова очень понравились, дескать, они тонкие такие и прозрачн­ые, цитиро­вать их было легко, т.к. не надо было цитировать.

     Но этот неблагодарный гость потом не заметил у  меня ни одного красивого слова в моем стихотворе­нии. Но свиньи (целых восемь) так приятно похрю­ки­­вают, так что восемь дней до получки мы прекрас­но доживем. К тому же я занял три рубля у Германа. Вот такие были у меня сегодня гости. Что не знаю даже,  что  про  них ска­зать .

                                                                     1н74

 

 

     в   т о л п е

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     в толпе я всегда чувствую себя  так,  как будто роюсь в карманах и ищу чего-то, без чего стыдно су­щес­твовать на свете, если коротко об этом ска­зать, то вспоми­наю что-то из своего детства, может быть даже хорошее настроение.

     В разной толпе, наверно, по разно­му себя чувст­вуешь. Вот вспоминаю тол­пу в далеком городе у моря, там ходит трамвай из конца в конец невыно­симо долго,  кажется, что даже целый день. Однаж­ды, когда мне было лет 11, наверно, я где-то в цен­тре того городка, сошел с трамвая и купил билет на футбол. Футбола не помню, помню спины и локти, как люди давят, как колыхаются отдель­ные части толпы,  как капризна и непредсказуема она в своих состояниях в разных своих частях - где-то давит, где-то свободно, где-то вдруг давят так, что вот кто-нибудь бу­дет раздавлен; и как одинок как всякий человек в толпе, хотя вначале и радостен,  что вот он вместе со всеми!... в таком количестве!...

     Это все я ощущал до входа в ворота. Потом нашел сво­бодное место, смотрел футбол, ... не до конца, слава Бо­гу - и ушел, так что, что такое толпа после  представ­ле­­ния не увидел, а то может быть меня бы и не было бы уже.

     Двадцать лет спустя, в столице, я ехал в метро и вдруг показалось,  что в город ворвались какие-то не-то пира­ты, не-то бандиты, не-то из тюрем повыпускали ... не-то из больниц сума­сшедших... Ужасно страшно стало: поя­вился внезапный шум на платформе, где остановился поезд, вдруг охватило сожаление, что дверцы открылись на  э т о й  станции и ввалился народ ... внешне обычный, но это другие люди ... ... д р у г и е,  не наши, что ехали и сидели: они разговаривали о чем-то том самом "ихнем", они все обладали грубостью в голосе, громкость их голосов была  тоже  неожиданно другая и вагон в разных местах приобрел водочный запах...

 

     А сегодня я вышел из кино (когда  в зале сидишь, то забываешь, что один) и вот выходя в толпе я ощутил что-то... а что, правда, забыл ... почем-то  стал о вос­поминаниях детства говорить в са­мом начале рассказа? Но не помню...

   

 Ах, может быть,  вот почему: в дет­с­тве-то нечаян­но дается окружаю­щей жизнью или мыслями о ней, нечто такое, что несешь всю жизнь, а потом в середи­не жизни это иногда выпадает из рук по рассеян­ности и нагиба­ешься, под­би­раешь и несешь это даль­ше, не известно куда  .

                                                                                                                                   1976

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     п е р е к р е с т о к

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     она была шумная круглолицая моло­дая женщи­на. Она мне нравилась. Я подключился к их разговору. Слушал ее голос, как песню и вдруг меня рванула какая-то сила, и я сказал что-то, и от ее слов остались "приятные воспо­мина­ния". А я вдруг стал таким красивым, умным, спо­койным - на меня нашло озарение. Тогда через три дня она  позвала меня, через моего знакомого, была со мной нежна в разговорах и до­верчива как ребенок (заблудив­шийся темной ночью). Мы вместе вышли на ночную улицу. Алиса шла, а я так радовался,  что  вот она - она!  - со мной идет и не куда-нибудь.  Мы идем к ней - так мы вдруг сговорились на мосту через Москва реку. Хотелось идти далеко и все казалось близким. Когда я спросил, где она живет, она сказала, на Никитском бульваре. Для меня это прозвучало чуждо и холод­но, как Киев или Тула. Но я ощутил приближение большого серого холод­ного дома, не без неприязни.

     В комнате было мило. Сидя за сто­лом, напротив нее, я узнал, что она юрист. Хотел заострить мгновенно свой ум на юридической почве, но это ока­залось неинтересно. Она сухо, профес­сионально что-то сказала без  интереса. И мне стало скучно. Наверно, тот мой порыв при первом знакомстве был более внезапным и сильным, более яр­ким и искрен­ним - и бесполезно вступать второй раз в один и тот же поток ей не захотелось. Она не захотела играть в эту игру, где я бы мгновенно строил бы версии, атакуя тему. Ну да, она меня уводила от роли мужчины-баловня. Я обиделся и стал разглядывать вещи в комнате и скоро, хватаясь то за книжку, то за пластинку - узнал всю историю этого дома и горечь расстав­ших­ся  людей. Она осталась с ребенком ... он - ушел неизвестно куда. Она гово­рила о нем с неж­ностью и теплом, и снисхо­дительно, как об умершем или как будто он из взрослого мужчины  внезапно превратился в ребенка и убежал. Поэтому я чувс­твовал себя в этом доме уверенно и приятно. И чем нежнее она говорила о нем, тем неж­нее я начинал думать о ней, тем ближе она становилась - стало казаться, что я знаю ее давно, всю жизнь, что больше я никого  не  знал в этой жизни,  что это я ее обидел теми обидами и разлукой,  но вот, дескать, все увидев, со стороны, стал вдруг добрым и неж­ным и вер­ным.

     В постели  она  была нарядна своей красотой, на ка­кой­-то миг показалась  очень чужой, но потом все улете­ло ку­да­-то.

Я самодовольно и счастливо лежал и радовал­ся простыням, наволо­ч­кам, до­му, не говоря ни слова и не шевелясь, а потом решил закурить, как победи­тель, во мне поселился какой-то мужчина из тех которым я завидовал. Именно в эту минуту, и может быть поэтому, она встала с постели и взмахнув халатиком исчезла за дверью. Напротив ее комнаты была ванная - как кстати, подумал я, улыбнувшись. И вдруг внезапно поте­рял к ней интерес, больше того она мне стала до бешен­ства чужой. Вместе с брызгами, с звуками бесчис­лен­ных ударов воды - во мне бешено кипели не-то слова, не-то образы, не-то чувства ненависти к ней. Да и о себе я ничего хоро­шего уже не думал.

     Она уехала за границу. Она была из того круга людей, многие из которых только об этом и думали. Кстати, я ее полгода уговаривал остаться, по теле­фо­­ну - а она меня звала с собой. Я с упрямством думал тогда, что вот сейчас увижу, что она любит меня, как чело­век, глядящий на гору за которое ушло  солнце - тщетно сердиться и то­пать ногами, и взывать к своим желаниям: наступила ночь ... и солнце от туда не может подняться.

     Спустя время, год-два, три ... - не понимаю, все как-то сложно и парал­лельно в этом мире (и потом и  мгновен­но,  и в одновременностях) - я пришел с людьми,  веду­щи­ми меня в то место на Никитский бульвар, презри­тель­но глядел на какую-то некую новую женщину перед собой, с которой меня мимо­ходом познакомили. Она была злая, а я грустный. Мы влюбились в друг друга не успев и полчаса подви­гать над чашками руками или доставая с полки книги. Но ... ... но любовь эта (дос­тиг­нув наиболь­шей силы во время какого-то спора - - и смешно, ужа­с­но смешно она стояла на лавке в темноте, разводя руками как 10-летняя девочка, играющая в крылья под темным небом, но светящимся, как глаз близко-близко приблизив­шего­­ся человека) … - так эта  любовь умерла в тот же вечер, не из­вес­тно из-за чего. И все это было на том  же бульваре - одном из странных перекрестков в моей грустной жизни .

                                                                 1978

 

 

 

 

 

 

 

 

 

р и с у н о к

 

 

 

 

 

 

 

     у меня в гостях была какая-то де­вушка и я изнывал от какой-то тоски. Много лет назад она отвергла мою лю­бовь, так что я изнывал не от люб­ви, а как всегда тяго­тился присутствием человека. Всякий человек слегка  ме­ня тяготит тем, что своим присутствием напоминает мне о невозможности чего-то, какого-то милого сердцу взаи­мо­по­ни­ма­ния, когда все понятно и можно  ни о чем не говорить. Я так и ни о чем не говорю, но тоска гложет меня и мне хочется тогда прилечь и зас­нуть. Давит так меня человеческий мираж и напо­ми­нает, что где-то есть настоя­щий человек.

     Я взял (я представляю, как бы Чехов меня отругал за предыдущий абзац, слиш­ком он уж длинный на такую тему, хотя я думаю, он мог бы быть просто самост­оятель­ным рассказом с таким названием "У меня в гостях была какая-то девушка"), итак я взял листочек бумаги и каран­даш и хотел нарисовать круг. Сплюснутый, я решил на ходу, и нарисовал пол круга, потому, что не хотелось огорчаться зауряд­ностью,  да  и краткостью процесса.

 

     Я оставил сплюснутый круг не за­вер­шенным и сбоку не напрягая вооб­ражения нарисовал еще пол круга, как бы продолжением, но уже маленький. Получи­лось варенное яйцо как буд­то, у которого край объели и виднеется полукруг желтка.

     Только это яйцо казалось деревян­ным, а оно и не было яйцом никогда, это же я только сравнивал. Я опус­тил с каждого края этого деревянного яйца по стойке (кто-то пробовал на этом листочке шарико­вую ручку и виднелись с боков какие-то зигзаги), низ у каждой стой­ки я загнул и уж тут же забыл про, сидящую где-то, де­вуш­ку. А под этими обоими стой­ками, на которых вверху крепилось яйцо, я нарисо­вал прямоу­гольную подставку.

     Мне стало легко. Я раздвоился и обе половинки чувс­тво­вали себя замеча­тель­но: одна с удовольстви­ем разгля­дывала то, что с каким-то упоительным врань­ем фантази­ро­вала другая моя половина, т.е. я рисовал и разглядывал то, что по­лу­чалось.

 

     Эти ножки (большого деревянного  яйца) скоро были  прикреплены желе­з­ными полосками к дере­вян­ной плат­фор­ме, одна из ножек продолжилась и загнулась напо­добии ручки у колодезь­ного бревна и эту ручку тотчас схватил человечек и налег на нее корпусом своего огу­реч­ного тела (это был, уж если я описал ручку  у  колод­ца, то был, не помню на чем я остановился - только что позвонили по телефону, а сейчас три часа ночи - ... это был, ага (или да) чело­вечек которого рисуют по сти­хо­творному рецепту: палка, палка, огуре­чик, вот и вышел чело­ве­чек - на этом стихотворение кончается, а вот  ру­ки, почему-то, не вошли в стихот­ворное описание).

Человечек готов был повернуть эту ручку в любую секунду. Он был не очень силен физически, но в нем чувст­во­валась большая уверенность и боль­­шой дух, так что он конечно справился бы с этим гигантским деревян­ным яйцом.

     Скоро закопали  около  этой  дере­вян­ной плат­фор­мы по плечи в квадрат­ную яму другого огуреч­ного челове­чка. И когда его уже забили по плечи в землю, сбоку расположившийся, чело­век на стуле, стоящем на пяти ступеньках платфор­мах, сидел с таким видом, что его трудно описать ( как будто все видел,  все самого начала) и махал время от времени платком.

Завершая этот пейзаж, еще скажу, что около синих, скрученных небрежно и разбросанных неб­реж­но прово­лок,  росло четыре дерева в разных местах, а вся мест­ность тоже была может быть и земляной платформой, и весь этот мир  витал  в воздухе .

                                                                                                                              1978

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     к о ш к а

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     кошка неожиданно поселилась на  стуле. В зале было много стульев. Я иг­рал на черном пианино и знал, что ме­ня слышит минимум 20 человек по комнатам вдоль кори­дора, если идти из зала, и на первом этаже, если идти вниз  по лестнице -  там вахтерша и кресла в вестибюле, там тоже 5 человек наверно.

     Я играл на черном пианино. Сзади меня стояли пустые стулья и злили меня. Меня раздражало, что они были пус­тые, неотвязно-неотвязно подчеркива­ли, что моя игра мешает всем и никому не нуж­на.

     Я играл  на черном пианино, и раз в 10 минут по залу проходили из коридо­ра (описанному в первом абзаце) на ле­стницу (описанную во втором абза­це),  но никто из них ни разу не ска­зал: о, как хорошо Вы играете и музыка ваша удивительная; все меня не замеча­ли. Музыка была мною сочинена рань­ше в разное время, и я играл, играл, но все время подозревал из-за того, что ко мне никто не подхо­дил, что музыка моя не логичная и пустая. Странно, как я раньше оболь­щался? - примерно так думал я, и сильнее и резче бил по клавишам.

     Внизу (если идти по лестнице) вах­терша вздыха­ла или зевала, но текст ее вздоха был такой: "о, Господи Боже мой, сколько можно стучать по пиани­ну?"

     Кошка неожиданно поселилась на стуле. Кажется в тот раз я был в бреду (когда мыслей много и они как собаки носятся вокруг тебя, и щелкают зубами,  голова утомляется и наступает то ли сон, то ли бред), и кажется я был в бре­ду и играл, наплевав на все на свете,  готовый к любому скандалу, а может это было во сне - во сне я играю тихо и медленно, через чур медленно и через чур тихо,  и голова у меня пустая - она спит в это время.

     Кошка эта неожиданно поселилась на стуле, когда я ее увидел, я улыбнул­ся, как будто в пустыне увидел оазис или бутылку лимонада, заботливо зако­пан­ную в песок, для того чтобы она была холодная.

     Но сон уже прошел или бред, как дождь надо мной и я стал как все обитатели здания этого (со ступенями, комната­ми, коридорами, лестницами и столо­вой) и как всякий оби­татель, хотел на ходу, пока прохо­дил мимо нее, дотро­нуть­ся снисходитель­но, как человек к бес­смыс­ленному пушис­то­му зверь­ку.

     Однако жаль мне было моего единс­твенного слу­ша­те­­ля так традиционно облас­кать, и я вдруг присел около нее, как над задачей или кроссвордом. Как же мне до тебя дотронуться? - думал я. Дотронусь-ка так тихо, чтобы она удивилась - и я провел рукой по ее спине так тихо, едва касаясь, что сам получил удо­воль­ствие от необычайного прикосновения.

     А она лежала упрямо. Я еще раз провел и еще. Затем все тверже и тверже, и еще снова очень тихо,  два раза. Она подняла голову и посмотре­ла. Тогда я, забыв о замыс­лах всяких, стал гладить ее, получая обычное удо­воль­ствие.

И наконец меня вдруг осенила идея грубо пово­дить рукой, не "по шер­сти", а как попало, т.е. так, как  когда-то ее лизала мать, когда она была котенком малень­ким. И опять, увидев мысленно ее детство на мгновение, я ощутил радость мате­рин­­ства, т.к. рука моя стала "языком" гигантским, а она - крошечкой, только что родившейся.

     Я остановился. Она потянулась ко мне головой и я лицом к ней, пригова­ри­вая что-то и зажмурив глаза, и она:  зубами острыми оказалась у моего носа,  два раза сдавила их слегка около моих  глаз. Ее шутливое нежное покусывание - меня удиви­ли и обласкали.

     Я ушел от нее. Чтобы не докучать ей, чтобы унести поскорее с собой это необы­чай­ное, удивляю­щее покусы­ва­­ние, чтобы не стало все обыкновен­ным. Ка­жется только вырвалось у меня вслух или про себя:

-Как прост контакт с животными,  если верить в него.

     Мне и сейчас кажется, что я спуска­юсь по лестни­це, приговаривая про себя несколько раз эту фразу.

 

                                                           *

 

     Не хотите ли вы, чтобы я вам рас­сказал, как она умерла?

     Через год. Там же, я играл на пиа­нино, ко мне подо­шел человек и поп­росил как-нибудь поиграть для его друзей, когда они соберутся. Я согласил­ся, потом он стал ко мне очень холодно относиться, т.к. обиделся на меня,  ког­да узнал, что я играю не по нотам, и что я такой же обыкновенный художник как и он, но тогда мы еще дружили, и однажды придя к нему в комнату (там был его друг, он, его жена, и какая-то девушка) я рассказал все о кошке, а потом сказал:

-И, знаете, ее  сожгли. Засунули в ко­робку из-под обуви, завязали и бросили в топку. Так говорят сторожа, а ве­лел или чуть ли ни сам - замиректора.

 

     Все ахали. Утешало лишь то, что его уволили, за что-то другое конечно. Да, а котят тогда же утопи­ли в озере, что под окнами.

     Как говорится обычно "память о ней будет всегда во мне жить, пока бьется мое сердце". Но действи­тельно,  э  т  о    -   одно из самых радостных было мгно­ве­ний у ме­ня на земле.

     Я, правда, сейчас мысленно спус­каюсь по лестни­це, приговаривая про себя, как заклинание, радостно с горя­щи­ми глазами и слегка краснея:

-Как легок контакт с животными,  если  верить, если не сомневаться в этом .

                                                                                                                                       1978

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     п е с н я    о    к о м н а т е

 

 

 

 

 

 

     если я не вспомню эту комнату и не опишу ее, то она, когда иссякнет поколе­ние, исчезнет в памяти людей, как листок упавший с дерева.

     Я играл на рояле как-то в cпе­циальном музыкаль­ном заведении. Я был молод и тщеславен. Хотя я тщеславен даже сейчас,  до сих пор  не сказал, что это было учеб­ное музыкальное заведе­ние, т.е. мне хотелось породить в  читателе ложную мысль, что я, может быть, музыкант-профессионал. Но я никто  -  забавный  чело­век  и все. Так вот, я играл на рояле в классе музыкального заве­дения в подвале.

     Играл. И открылась дверь, я уви­дел руки, где каждый палец был похож на старого сгорбленного человечка. Эти руки лежали на палке и вроде бы за­дум­чиво смотрели в мою комнату, а дескать, что тут происходит? Но заду­мавшись над этим,  уже просто забыли обо всем и задумчиво отдыхали на странной палке. Руки были настолько удивительными и нео­жиданными для того заведения,  что я даже забыл,  где я нахожусь.

     Пока они не пошевелились, как только шевель­нул­ся какой-то один па­лец или рука почесала руку, или качну­лись они на палке, как я оторвался от их заворажи­ваю­­щего вида и ... оглядел всю щель при­открытой двери и увидел - широкую черную шляпу и подбородок. Они настолько спорили между собой за право более старо­мод­ными друг перед другом, что их магическое колдов­ство не было таким как у пальцев. Они не сковали моего взгляда, не заворо­жи­ли его, не сделали непод­вижным и бес­смысленно задумчивым. И поэтому на подбородке я разглядел щетину ред­­кую и светлую, щетину давно не бритого человека, впечатление, что смотришь на редкие карликовые березки на боло­те, такие были светлые волосы редкой щетины.

     Вот первое впечатление от того че­ловека, а те­перь о его комнате. Я с ним разговорился и подру­жился. Мы собст­венно были родные души: я неле­гально туда при­шел поиграть на рояле, потому что мне по молодости лет некуда было девать времени, а он тоже не легально пришел туда в подвал играть на рояле,  потому что ему тоже некуда было де­вать времени, так как он был стар и никому не нужен.

     Когда отворилась дверь,  а она отво­рилась после того,  как он очень долго возился с ключом сначала, а потом с усилием толкал плечом. Я стоял и не помогал.  Думаю, посмотрю, как он это все делает один, ведь он же всегда один наверно. По всему  неухоженно­му своему наряду он был явно одинок, ну уж если не одинок, то заворажи­ва­юще любо­пытен.

     Дверь открывалась потому так долго под напором его тщедушных плечей, что весь пол был завален бумажками и газетами, и картонками, и он ходил по ним, как будто всю жизнь ходил по вороху бумаг или как сторож сено­вала ходит по сену, кстати пола под бумага­ми почти не чувствовалось такой был слой.

     Я было поднял несколько бумаг, но они были не интересные и я их бросил. Он мне показывал свои карти­ны, а я ему читал свои стихи. Картины он тоже доставал, разрывая кучи на полу. Это были картонки из-под коробок. Он ри­совал пейзажи. Если его рабо­та увле­ка­ла, он приклеивал к этому картону еще один и рисовал его продолжение, но все его про­должения были с более блеклы­ми деревцами: как буд­то на централь­ном лето, а на боковых эта про­должаю­щая­ся улица вдруг станови­лась весен­ней.

     За кроватью, утонувшей наполовину в бумажках ле­жала скрипка и альт. Что­бы они играли тихо, между струн были продеты ножницы. Играл он все, что хо­чешь,  но только несколько тактов. Особенно  гордился,  что  играет  "Вечное движе­ние". Видимо название его радовало своей грандиозностью. Но я-то думал:  сейчас что-то начнется! А  казалось, что это кошка карябает кон­­сервную банку. Еще он бахва­лился, что берет какую-то октаву, но впечатление было, что мяукает малюсень­кий коте­ночек.

     Я взял  у него картину на память.  Я даже его бы взял с собой, но я был слишком слаб для такой  ноши, мне нужно было еще жениться, учиться, пере­­ходить с одной работы на другую и писать письма к маме .

                                                                                                                              1978

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     КОЛДУНЬЯ

 

        с к а з к а

 

 

 

 

 

 

 

     старая колдунья так долго жила на свете, что забыла  какое столетье на дворе: то ли то, когда еще не было самолетов, то ли то, когда еще не было самолетов,  то ли то, когда уже не было царя? То ли детство ее было тогда рань­ше и она живет сейчас, а то ли вспоми­нает что-то.

     Например, она иногда думала: ага, я живу-то наверня­ка в том столетье, где бороды носят кресть­яне, где царь в столице с царицей у себя чай пьет и манифесты гово­рит, а столетие с машинами, прово­дами, столбами, и лам­поч­ками, и самолетами мне вспоми­нается, так же как это мое детство, а в старос­­ти все детство вспоминают перед смер­тью, а я уже умираю, так вот, все детс­тво и детство перед глазами, а мир другой за всем моим видением.

     В этот самый момент, когда она это подумала и мед­сестра в районной больнице решила, что она умерла. Подо­­шла пульс померила - не бьется. Зер­кало в  тумбочке в кабинете у себя на­шла, принесла, держала-держала - не потеет. Взяла журнал запол­ни­ла стра­нич­ку числом, до­­ж­да­лась врача, он только пульс мерил, и запись записала, и врач заверил эту страничку, где пос­лед­ний раз в мире упоминалась эта старушка, но не  по  имени - в деревне забыли как ее зовут, а по прозвищу "Акуша".

     Акуша неделю в морге дожидалась очереди на маши­ну. Потом кладбище. Потом в углу работяги едва-едва ее строительным мусором не завалили, зима начиналась -  итак все не  будет видно, снегом все засыплет,  а весной и кладбище, может в другую организацию превратится. Вон была у них в селе швейная мастерская, а преврати­лась в ремонт электровещей.

 

     Зиму она проспала, как после обе­да дремлют. А вес­ной снег исчез,  земля  подсохла, грязь с ящика осыпа­лась, кир­­пичи осели, около дна уже лежат. Сол­­ныш­­ко светит, старые травинки колы­шатся перед щелью, куда она смотрела.

     Умереть она не могла. Таинство на­до передать. Насу­пи­ла она одну бровь без волос - пух один светлеет днем, а ночью вообще темно в ящике, но зато ее глаза ночью как перламутровые пуго­вицы на черной подушке светятся.

     ... День этот выдался хороший-хоро­ший. Но кто его запомнил? Неблаго­дар­ные дети люди - прини­мают добро­ту жизни, забыв сказать: ах, как хорошо!

     И вот она лежала. Но никто мимо не шел. И забор еще  ведь, как на зло повалился. А  старый-старый - не сего­дня завтра, как иней утренний исчез­нет. Один муж­чина шел правда, так она его самым расспрос­траненным способом заманивала - дескать помочиться за забором. Но самолет "вспомнился" ей:  ж-ж-ж-ж-ж-ж-! А мужчина этот уже и за брюки перестал держаться, начальни­ка увидел затылок, перед библиотекой, так забор ремонти­ро­вали плот­ни­ки - но начальник, со всех сторон началь­ник  и для плотников и для истопника началь­ник.

     Вот истопник и решил: ладно, до кочегарки надо быстрее идти. Вот так она мужчину одного прозева­ла, что через кладбище не боялся ходить. И еще одна жен­щи­на была в поселке - дочка фотографа из-под Тамбова, старая  пенсионерка, родившаяся точно-точно на границе прошлого и нашего столе­тия. Но опять "вспомнилось" ей радио рано утром гимнастику предает: глаза откройте, дышите глуб­же, ноги и руки пусть отдыхают - и Акуша отключи­лась,  электрический голос громоподобный ее заговорил. И дочка библиотекаря, что раз в год через клад­бище пройдет -  спаслась,  вспомнила, что горшок с кис­лым молоком у порога оста­вила - кто-нибудь ногой заденет, глаза если закро­ет и горшок не увидит, то и разольется все.

 

     Вот кто-нибудь о чем-нибудь думал,  не о кладби­щен­с­ком, когда колдунья  отвлекалась от мыслей о смерти и таин­ство передать в чью-нибудь руку.

     А вот приезжих врачей сын шел да гулял по селу и на ограду засмотрелся, обедать домой опоздал, радио мол­ча­ло. А старуха: травинка, травинка, - шеп­чет  мысленно, - качайся деревом-цвет­ком, глаз глянет, сердце почернеет сладко, каша-песок зарасти вес­ною не  одною, - говорит.

     Мальчик через дырку в заборе  наг­нулся, замер внутри от волнения,  клад­бище решил осмотреть - может чего там есть невиданного и наверно вон там у забора, где тень. Глаза его послед­ний раз удиви­лись тому, что люди рука­ми делали.

    Забор осмотрел, к ящику пошел, в щель старуху увидал. Живая, зарумяни­лась от счастья старуха, что рука маль­чи­ка с травинкой в кулак сжалась и в карман незаметно потянулась. Мальчик глядел и ду­мал: как живая! А старуха и померла наконец. Маль­чик забыл с тех пор радость дня и забвение ночи.      

 

       Жизнь во сне стал жить, что ни подумает - забудет тут же, но таинство черной вороной на Зем­ле летало и столь­ко людей то голову под падаю­щий кирпич подстав­ляло, а глаз под ветку  голую, не сосчитать. Но он не знал об этом, а только догады­вал­ся, но так, как вспоми­на­ют воскресенье из прош­лого года, с бесполезной надеждой. А  когда ему откры­лось все это, написал он  этот рассказ о смер­ти, как о "глотке воды" без утомле­ния размышляя.

     Тогда я, видимо, свой дар таинст­вен­ный передал (тому человеку ...) ... когда, любя, посмотрел на похожее на тот день, на те черты лица, что у себя в зеркале видел, когда из юноши муж­чи­ной стал и в этом чужом мне мире, где я так сонно прожил, принося нес­частья. Теперь и смерть прилетит .

                                                                                                                                    1979

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


    

 

 

 

 

     л е т о

 

     н а ч и н а е т с я

 

     в е с н о й

 

 

 

 

 

 

     вчера я не выспался. Позавчера пе­репил. Поза-позав­чера на кого-то оби­дел­ся. А на прошлой неделе (тоже с кем-то поссорившись) пошел на озеро, хотел посмот­реть, как много воды ле­жит тихо и спокойно, захотелось прой­ти вдоль берега, наклонив голову, глядя под ноги, чего-нибудь такого захотелось.

     Я там не увидел никакого лета, но просто расска­жу сначала про это озеро, а потом вернусь и расска­жу про то, с чего начал.

     На этом озере три вещи меня пора­зили: собака, нео­быкновенное одно яв­ление природы и тропинки и еще, по­жа­луй, как мальчики ходили по льду. Да-да, оказалось, что озера нет с чистой водой, совершен­но неожиданно, лед лежал под берегом. Водой порадо­ваться не приш­лось, но я не огорчился: вот, думаю, можно зато последний раз на лед посмот­реть. Так я и сделал, я спустился чуть с берега, сел на корягу, подложил под себя меховую шапку, что­бы мягче было сидеть, и щурил­ся на солнышке. Я долго сидел, мне даже надоело и вдруг, как Христос по воде - двое мальчиков с палкой идут по льду - я ни как не предполагал, что лед мо­жет кого-то выдержать, да, они мне пока­зались просто каки­ми-то небесны­ми стран­никами, наверно, еще потому, что я увидел их против солнца и палка смотрелась посохом как у мудрых стар­цев.

     А собака, о которой я упоминал  вначале, была с маль­чиком с другого края озера, там лед подтаял и был  очень тонкий. Мальчик бросал палку собаке  на лед,  а она бросалась в воду и выкарабкивалась с тру­дом на лед т.к. он под ней несколь­ко раз ломался, преж­де чем она на него выберется, пе­редние ноги ставит, а зад­ние прова­ли­ва­ются. Смотреть было стра­ш­но и сме­ш­но, не смешно, а забавно (почему-то мне показалось, что так бы Лев Толстой сказал бы "забавно" и я подыскал быс­тро вначале другое словечко), и поэтому маль­чик все время кидал и кидал палку на лед, на собака вскарабкивалась и вска­рабкива­лась. Я боялся, что она просту­дит­ся в ледяной воде и хотел ему крикнуть об этом, но он сам зачерпнул в сапог воды и закончил свои игры.

 

     Когда все ушли, и стало скучно, я невольно пошел к тому месту где гу­ляло двое ребят по льду, забрать­ся на лед, думаю, мне не удастся, но хотя бы попробую его носком ботинок, а пятки-то, думаю, будут на берегу и не про­валюсь, а, может быть, хотя бы одной ногой прогу­ляюсь по льду. В общем я оказался там, лед оказался крепким и  я скоро гулял там к изумлению всех про­хо­жих, особенно для тех, что шли с той стороны, где собака  весь лед излома­ла и где было много воды.

     Но потом мне и это надоело, но что было удивитель­ным там на льду (кроме того, что я пони­мал, что это я последний раз гуляю по льду в этом го­ду) так это то, что весь лед оказался в соринках, через каждые 20-30 санти­мет­ров: то листок, то веточка, то крош­ка черная и каждый такой предме­тик в маленьком колодце воды, глубиной на палец или на пол пальца. Я стал думать об этих колодцах и решил, что они от лучей солнца, которые задержи­ва­ют­ся на  темных предметах и поэтому вода около них таяла, вернее лед, а они давно пропитав­шись водой, тонули в  этих  колодцах и лежали на самом дне, я опускал палец и удивлялся  колодцу, а самое глав­ное тому, что никогда об этом не знал.

     Наконец опишу необыкновенное явление приро­ды. Уходя, стоя на бере­гу, вдруг вижу стаю сума­сшед­шую не-то птиц, не-то жуков - она крутится и по­том вдруг приземляется на лед, копо­шит­ся на нем пол минуты и вдруг опять одновременно как мухи снова кружатся надо льдом. Я думаю, побе­жать что ли к тому месту, где я ходил, и изловить жука, но было лень, я недав­но болел воспалением легких и все во мне было усталым, а так хотелось поб­ли­же разглядеть - кто это, жуки или стран­ные воробьи, я смотрел с удивле­ни­­ем и думал, вот ведь какие необык­новенные вещи можно весной наблю­дать, а эти жуки наконец по какому-то капризу под­летели к моему берегу по­бли­же и я увидел, что это были сухие листья и это ветер их делал такими живыми.

     А уходя от туда, я решил, что уж если так много я увидел на озере, надо заодно и взглянуть на послед­ний снег, т.к. через неделю его уже не будет. По­следний снег на меня не произвел ни­ка­кого впечат­ле­ния: грязный, непохо­жий даже на  снег, а  нечто среднее между льдом и грязной тряпкой, един­с­твенно, что мне показалось стран­ным и непонятным, то что снег лежал на тропин­ках, а вся трава была сухой, даже под деревьями, где много тени, все равно было сухо, наверно от того, что его утрамбо­ва­ли ноги он так  долго тает,  подумал я и больше ничего не мог придумать, а это объяснение мне показалось таким неубедительно-логич­ным, что я как будто таблетку прогло­тил, ходил с несколько испорчен­ным настроени­ем. И отойдя далеко от озе­ра, опять ви­дел стаю странную, она кружилась около кустов  в 10 метрах от меня, но я уже грустно улыбался это­му обману, это листья, повторял я про себя, это я уже знаю.

 

     Весна начинается летом, я написал, вернее наобо­рот, лето начинается вес­ной. Лето это нечто скуч­ное. И это нечто скучное уже началось, я это чувс­твую, несколько дней назад, позавчера наверно, а все весеннее уже прощается и исчезает, я это чувствую .

                                                                                                                                 1977

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     г о р о д

 

     б у д у щ е г о

 

 

 

 

 

 

 

-Вот здесь с этого балкона можно уви­деть город будущего, - сказала она и провела рукой по гори­зонту. И это бы­ло неплохо, подумал я, потому что дей­ствительно вид был хороший: река, открытые дали и островки не поймешь чего, маленькие рощи­цы, вот как их можно было назвать. а я не хотел ехать сюда, тащиться на окраину города. Но теперь я не жалел. Обычно за приятной женщиной можно уехать черт знает куда и большую часть жизни я так и провел, и каждый раз мест­ность каза­лась прекрас­ной потому, что все кажет­ся прекрасным рядом с женщи­ной,  когда твое и ее будущее неведомо. Но в данном случае я еще никогда не видел такого краси­во­го вида - и река, и дали, и вечереющее небо.

-Но здесь и без всякого города хорошо, - сказал я.

-Красивый вид?

-Очень красивый.

-Я так и знала, что Вам понравится, по­том ... еще можно пойти погулять.

-После вашего миража?

-Да, после этого. Оно начнется в восемь и будет продолжаться ровно три мину­ты, это очень мало... сейчас принесу стулья.

-Да что Вы, еще рано, еще же целый час.

-А Вы  можете  посмотреть  библиотеку нашу или поиг­рать на пианино, я по­том Вас позову.

     Я помог ей поставить стулья, в этот момент ко мне вовнутрь как будто по­дул ледяной ветер, я подумал, что в ней есть что-то болезненное. Уже само слово какое-то ненормальное "миражи" Но книги я полистал нехотя и пианино потрогал с неприязнью, все было без­вкус­ным из-за того, что во мне стало расти раздра­жение.

Я успокоился только на балконе,  сидя на стуле я любовался далями и попутно начал расследование.

-А как давно Вы заинтересовались "ми­ражами",  -  спро­сил я.

-С детства наверно, - отвечала она.

     Ну все ясно,  улыбнулся я мрачно про себя и стал искать следы болезнен­ности в ее лице, в ее шее и руках. Она на меня не смотрела, и ничто мне не мешало ее разглядывать кропотливо и с пристрас­тием. Ну да, думал я, и эти морщины на ее шее и шероховатые руки - все это следы болезни, организм истощен т.к. сознание работает на этот бред. Но что же, хоть бред оригиналь­ный - миражи! Об этом я еще никогда  не слыхал.

-А Вы только в реальности видите ми­ра­­жи или это бывает с Вами и во сне?

-Нет, и во сне тоже, но Вы не бойтесь меня, я совершен­но нормальный чело­век... во всяком слу­чае во всем осталь­ном.

     Очень мило, подумал я, вонзая свой взгляд напо­добие сверла в светлеющую реку у противополож­ного берега, кому нужны эти губы, руки и глаза, если вну­три все обре­че­но на прозябание, как  же это я раньше не заметил, как это меня не насторожило, что она все вре­мя говорит об одном и том же?

-А что-нибудь еще Вас интересует кро­ме этого? - спросил я уже почти нехо­тя.

-Вы сами меня об этом  стали рас­спра­шивать. Я дума­ла, что Вам это ин­те­ресно.

-Это конечно интересно, но я уже за­был, как это Вы объясняете? Ах да, Вы сказали, окружающий мир не имеет начала и конца и его непрерывность предпо­ла­­гает одновременное существо­вание и прошлого и будущего...

-Смотрите туда, около заходящих лучей, видите?!

-Нет, - сказал я, обшаривая все небо.

 


  * рассказ специально написан (и прочитан) для  выступления  на  встрече писателей и архитекторов в Доме Архитектора (1976)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

-Около солнца начинаются бледные очертания, ви­ди­те? 

-Нет, - сказал я.

-Ну как же, вон башни, две башни, ви­дите?

     Наконец я увидел, что один из лучей как-то неес­тес­твен­но изогнут,   действи­тель­но оказывается это был  го­род... Я закрыл пальцем солнце, которое  еще слепило, хотя оставался совсем ма­леньким краюшек, и я уже видел без помех окна. Мне хотелось отор­ваться от разгля­ды­вания окон и посмотреть на го­род, но глаза как-то судорожно вце­пи­лись именно в окна, я понял, что я не могу управ­лять сам собой и перестал бороться со своими глазами. Они судо­рож­но ощупы­вали окна и пыта­лись их вероятно распах­нуть или найти уже от­крытое окно.

    Наконец мне удалось понять и всю панораму, родилось ощущение, что каж­дый дом похож на ласточкины гнез­да, т.е. окна оказывается не шли ровными линиями, да и дома были выпуклыми и не было крыш, это все были сплошные окна, вероятно, бал­коны, вообще все зрелище было какое-то маги­чес­кое, хотелось быть дру­гим кем-то, мне хотелось покинуть свое тело и свое сознание и стать ка­ким-то добрым и счастливым.

     Хотелось мечтать.

-Все, - сказала она.

     Действительно на небе больше ни­чего не было. Го­род исчез внезапно. Не­бо светилось довольно ярко еще в том  месте, где он исчез, где-то там за краем земли оно еще светило ярко кому-то, там закан­чивался день, а у нас уже был вечер, мягкий и ровный, кроме того места, где зашло солнце.

     Но и хотелось быть сдержанным что ли, я никому об этом не рассказы­вал .

                                                                                                                                       1976

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     м е р т в ы е

 

     д у ш и

 

 

 

 

 

     эти мертвые души вполне прилич­ные люди. Можно даже сказать, они милее других, т.е. живых. Это, как пра­вило, интеллигенты, хотя бывают и уборщицы и сторо­жа.

     Они в детстве любознательны, ими в детстве не нарадуются, они в моло­дос­ти обаятельны, а зрелос­ти мудры, но рано умирают, почти в полном расцве­те лет. Прямо-таки у меня слог какой-то гороскоп­ный, так пишут в гороскопах: люди, рожденные под таким-то знаком, такие-то.

     Но, правда, я ведь подытожил це­лый  слой люд­ско­го общества. И не просто слой - а слой общества со стран­ным названием: мертвые души.

     Итак, повторяю, в детстве эти муж­чи­ны и женщи­ны были радостью для всех, в юности украшали общества, да­же в зрелости они много успели сде­лать, каждый в своем деле и своей про­фессии: и врачи, и инженеры, и заведу­ю­­­щие отделов, и замди­рек­тора, и даже наверно директора - но вот наступа­ет такой момент в их жизни, когда они, все то что они делают, они делают как во сне, а настоящая жизнь у них начинается в другом мире и другой плоскости. Происходит чудо: живут во сне, а просы­па­ются в другом мире.

     Допустим, пошел этот инженер, эта мертвая душа на работу, пошел и по­ра­ботал там как во сне (все хорошо сделано - опыт большой в работе) но вот приходит домой или по дороге до­мой - попадает в другой, насто­ящий как ему кажется живой мир, побы­вает в нем, затем снова сонно готовит себе ужин и ложится спать, как все в кро­вать, и это уже не сон, не в переносном смысле наступает, а в буквальном, хотя к сожалению они, эти люди часто стра­дают бессонницей и глотают таблетки.

     Ничего непонятно наверно? Но те­перь посмо­три­­те вокруг себя:  эти люди в метро уткнувшиеся в кни­ги с заклад­ка­ми - это они на работе ходят как сом­­намбулы, хотя все успешно делают (опыт в работе большой, как я гово­рил), но вот настоящей жизнью, пол­ной л ю б в и, о п а с н о с т е й,  п р и к л ю ч е н и й  они живут ... углубив­шись в книги.

     Я думаю, они "спят" дважды и да­же трижды: и ночью, как все, и на ра­боте, и уткнувшись в странич­ки книг. Жизнь проходит в  ч у ж и х приключе­ниях и в чужих чувствах. На работе они не живут т.к. освоили все до тонкостей и все получается само собой, без их участия внутреннего, и приговаривают на работе: ах, я сегодня открою та­­к­ую­-то книгу, вот где получу удовольствие. Кстати некоторые читают даже на ра­бо­те и, по дороге домой, и за едой, и перед сном. А как же это случилось, что замкнулся этот адский круг (?): когда первые книги учи­ли познавать мир, а середине жизни вдруг увели их от этого мира?  Кто-то  должен был шепнуть им на ухо, их доб­рый ангел или внутрен­ний голос - хва­тит учиться познавать мир, отложи книгу в сторону...

 

     1979

 

 

 

 

 

                некоторые советовали не давать эту концовку

 

              и познавай теперь его своими глазами и рука­ми, описывай его и пре­об­разуй (впрочем последнее слово "прео­б­разуй" не только бана­ль­ное, но и неос­то­рожное. Исследовать его надо и объ­я­с­нять, и разгля­дывать. А жить в нем скро­м­но и уютно .        

                                                                                  1979

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     г о л о в а

 

       в

 

     о к н е

 

 

 

 

 

 

 

 

     на улочке маленькой, сухой и лет­ней, в старом районе Москвы однажды я пересаживался с трамвая на что не помню, но логически рассуждая, это должен быть трол­лей­бус или автобус. Но автобусы там не  ходят и остается  только троллейбус N42, он делает в этом месте очень крутой заворот в сво­ем маршруте, как будто бы собира­ется поворачивать скромно обратно, или может пока­зать­­ся, что увидел своего злейшего врага (допустим ка­кую-ни­будь боч­ку с пивом или квасом на колесах).

     А вот стоит еще раз вспомнить,  что он 42-й и не верится, кажется неверо­ятным... что-то вроде дру­гое, а что?  что? ... что? И тут я понимаю: я просто задумчиво плелся по тем улицам и так глазел пьяно на дома и заборчики и старинные деревья - что тогда уже забывал, куда иду. Что же теперь, 20 лет спус­тя, образно говоря? На самом деле 15. Но все зави­сит, как восприни­мать года. Мне кажется, то про­шло 2 или 3 жизни, а то и будто я там стою над листочком бумаги -  и ничего не прошло.

     А что же эти буквы перед глазами?  Да они вооб­ще меня сопровождают с детства. И время идет или не идет? Если два поезда едут рядом и я в окно соседнего поезда буду смотреть (да еще и в собст­венное отражение), я не за­ме­чу, что мы едем.  Да не едем мы нику­да и ехать нам некуда! - буду думать  я  скучая и грустя у окошка. Так и эти строчки  с моими буквами, особенно эта буква "т", которая всю жизнь изви­вается у меня не-то  дымком из трубы,  не-то червяком на крючке.

     И как это я выудил из памяти ту улочку? При моем характере? Стран­но, но тишина и тепло, и асфальт сухой сейчас под моими ногами, и тем он явственней, чем быстрее нанизываются буквы друг на дружку. Приятно очу­тить­ся здесь. Я стою и ози­раюсь по сто­ронам, не зная куда идти, и вот это про­межуточное мгновение, на тро­ту­а­ре сухом постоять или идти медленно, разглядывая старые темные кирпичи на стенах домов и белье за ветками...

     И да, ту голову в окне седую, мор­щинистую и блед­ную, словно это не голова живого, еще хоть старого-преста­рого существа в блеклом халатике (что ли?)... и кажется, и кажется до сих пор, что это клетка для канарейки а не голова! То ли такой полупрофиль, то  ли такие морщины, то ли такое выра­жение лица. И еще хороша травка за углом дома на газончике .

                                                                                1976

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     о д и н о к и й

 

     п а с с а ж и р

 

 

 

 

 

 

 

     вообще-то их было много в том вагоне. Но самый одинокий это был или я или он. Поезд стоял хму­рый,  так как шел снег, а ему предстояло два часа без остано­вок бежать, черт знает куда, за город, на окраину области, в одну из самых дальних точек столичной области, в Дубну.

     Мне надо было сесть в автобус в Дубне и поэтому я, идя вдоль поезда, огляды­вался, кого бы спросить, куда лучше садиться, в начало поезда, в сере­дину или конец - чтобы успеть сеть на автобус. Я еще не знал, что в вагоне увижу этого одинокого пассажи­ра. Я думал только об автобусе.

     Наконец, пропустив несколько жен­щин в темно­те с чемоданами и мешка­ми, я увидел огромную фигуру в снеж­ной мгле: на черном пальто лежал белый снег, обоз­на­чая в темноте плечи, и руки, и шапку, а в ногах у него было что-то нево­обра­зимое, как говорят пи­са­тели - вероятно два мешка. Я спро­сил на счет авто­буса, а он как глухой Фома сказал, что поезд идет без оста­но­вок, я еще раз спро­сил об автобусе, он сказал, он сказал, что ему надо толь­ко до Дубны и я в третий раз спросил об автобусе, а он сказал:

-Вот здесь давай и сядем.

     И мы сели в середину поезда. В ва­гоне он предло­жил плюхнуться на пер­вые попавшиеся свободные места у две­рей, но я сказал, что здесь будет холод­но и пошел вперед. Вся левая часть ва­го­на была занята, а правая пред­ставляла собой фантастическое зрели­ще, все кре­с­ла были повернуты спиной по ходу по­езда, как будто эта часть кресел была не согласна ехать в Дубну, а хотела мчаться  к  Москве и даже еще дальше до беско­нечнос­ти. В правой стороне виднелось  2-3 головы.

     Я дошел до конца вагона, явно бес­толковый человек с мешками мне был бесполезен, хотя он был и навязчив по доброте своей. Он догнал меня уже в  другом конце вагона и тут уж я ему уступил, когда он меня стал говари­вать  садиться в самом углу.

-Тут будет тепло, двойные двери, - гово­рил он уже сидя.

-Да-да, наверно, - говорил я.

     Я занял  хорошее место у окна. А он сел напротив, спи­­ной по ходу поез­да. Мне было немножко нелов­ко, но, во-первых, я первый нашел этот уго­лок, а во-вторых, он мог сесть рядом со мной, а в-третьих, когда люди сидят напротив друг друга, это уже не имеет значения, кто куда едет спиной и вооб­ще кто куда едет. Особенно если распи­ваются при этом спиртные напитки. Тогда можно вообще, поддав­шись чувс­тву дружбы и товарищества,  наплевать на то,  что едет ли поезд или не едет и куда, и где сходить. Когда мы разлили шампанское по бумаж­ным стаканам и разломили колбасу и понюхали булки с маком, которые заканчивали весь наш выбор, ассортимент, меню и т.д. - я как раз (пробор­мо­тав, что я не завтракал сегодня и поэтому не отказываюсь) бла­женно сидел и думал, что мне уже все равно, едем мы или не едем, и ку3да приедем. Однако я только не понимал зачем человек купил не водки, а шам­пан­ское.

-Очень дорогая "газированная вода", - сказал я.

-А оно хорошее, - сказал он.

     Он сразу проглотил свой стакан. А я прихле­бывал маленькими глоточками и жевал колбасу с булкой долго и вкусно, как мне казалось, когда то и другое за­кон­чилось, я удивился и огорчился. Он предло­жил отло­мить еще колбасы, но без хлеба есть ее не хотелось, да и стес­няясь, я ждал, когда он предло­жит еще раз.

     В это время пришла проводница и стала ругаться, что мы заняли ее место.

-Здесь лестница стояла, - говорила она. Лестница дейс­тви­тельно стояла, вернее лежала на сидениях и я ее положил на­верх, а сверху закинул свой рюкзак.

     Мы перебрались с ним на соседние  места, теперь нам обоим предстояло ехать спиной по ходу. Еще кажется вы­пили по бумажному  стаканчику.

     Я пошел покурить в тамбур, а он с проводницей говорил. Не успел я заку­рить, как вошел самый оди­но­­кий пас­сажир. В вагоне было наверно много оди­ноких пассажиров, но он был самым одиноким. Это был стари­каш­ка, кото­рый к моей зависти приклады­вался там в вагоне к водке, которую хитроумно дер­жал в бутылке из-под кефира. И теперь вот он вы­шел следом за мной в тамбур и прикурил, кажется от моей спички, и без промедления зашептал скороговоркой:

-Зачем же Вы доверяете всяким подо­з­рительным людям? Что он к Вам при­стал? Вам надо куда, в какое место?

-На Черную речку, - отвечаю.

-Ну вот и приедете прекрасно на Чер­ную речку. А зачем  Вам  нужно  чтобы он Вас сопровождал, так Вы вообще никуда не попадете. Для чего Вам по­на­добилось тра­титься на него, шампанс­кое ему купили?

-Это он купил шампанское, - говорю я. у все равно, Вы видно человек культурный  и Вы молоды, помни­те - надо быть осторожным, отшейте его куда-ни­будь от себя.  Зачем он к Вам привязался, ни к чему все это.

     Из рассказа этого человека о себе выходило, что в жизни он занимался доволь­но разнообразными вещами: учил­ся в ветеринарном училище, под­рал­ся в пьяном виде и попал в спецнабор, воевал потом на финской войне и был на Халкинголе в Монголии, проработал прорабом лет двадцать в строительных организациях, а в настоя­щее время следопыт (как он довольно литературно о себе сказал, видимо, на­чи­тав­шись Фенимора Купера) и рыбо­лов на туристи­ческой базе.

Мы вернулись с ним в вагон. Чело­век, который уго­щал меня шампанским по-домашнему болтал с проводни­цей, она раскраснелась, глаза блестели и она явно помолодела лет на десять, как это со всеми нами случается, когда нам хо­рошо с кем-то. Я разду­мывал,  куда бы сесть и стоял около своего места. Ста­ри­кашка тоже стоял и ждал. Я понял, что ему одино­ко и он хочет со мной поговорить. Я сел к нему и сказал:

-Давайте поговорим о чем-нибудь.

     И мы сидели и говорили,  говорил в основном он, а я молчал. Когда он уз­нал, что я художник, он сказал:

-Очень хорошо! Очень хорошо! А я бы­вал в Пере­славле, о! какие там замеча­тельные церкви! Вы там бывали?  Псков­ское кольцо видал, замечатель­ные памя­т­ни­ки ста­ри­ны. А проводни­ца-то уже пропусти­ла стаканчик, это уж точно, видите, да? В Новгороде не был. Вам бы на месяц пораньше бы к нам прие­хать, о! какие бы замеча­тель­ные бы Вы увидали виды: все в красках, все в поэ­зии, обычно худож­ники  облепят у нас какой-нибудь ост­ров и воспевают природу! Вы худож­ники должны воспевать.

-Расскажите о своей  жизни, - сказал  я  очень вежливо и доброжелательно, так как подавлял в себе раздражение.

     Он задумался и показался даже красивым в своем пальто тщательно застег­нутым на все пуговицы.

-Детство в деревне, под Калининым - ягоды, рыбалка, ах какие места! Ябло­ками торговал, из-за них меня родители в школу не допускали, пропу­скал. На эти яблоки все закупали: и овес, и рожь, и чего хотите, картошка, правда, у нас своя была всегда.

     Я с интересом на него смотрел - кре­с­тьянский сын был, а стал почти интел­лигентным человеком на поло­вину - тяжело ему, наверно, быть наполовину другим.

-Ненавижу, когда  позируют, рисуются - делают вид, что спят, - кивал он на  вагон, вставая, чтобы курить, - вон посмотрите, у Вас глаз наметанный, Вы  сразу заметите, вот смотрите, мне кажется, прикидыва­ются...

     Он вышел в тамбур, а я пересел на его место. Напро­тив нас сидела, я это рань­ше заметил хоро­шенькая девушка, но теперь она лежала в кресле и спала, вероят­но, я не заметил, чтобы она моргала, вид у нее был действи­тельно соблазнитель­ный, впрочем я это и рань­ше видел. В раздражении его, дохо­дящим до ненависти, я не понимал, что еще присутствует - ну, конечно, жизнь ушла, ну конечно молодеют вокруг разные женщины, а он помнит, вероятно, как раньше и на него хотя бы смотрели, но больше всего меня огорча­ло ощущение, что одинок он тем, что не прост и виноваты в этом книжки разные и в основном плохие. Когда он вошел в вагон, я тоже как раз встал покурить, не оборачиваясь я пошел курить в другой конец вагона, он ве­роятно оби­делся, но он раздражал меня, мне было жаль его и грус­тно за него, но общение с ним было тягостным. Я с удовольствием увидел того первого му­ж­чину, когда он вошел покурить, но не показал виду, я понимал, что он обидел­ся на меня за "измену". Он видел, что тот более книжный чем он (тот стари­каш­ка) и злился на него. Но только я видел, как он одинок. Он поверьте ужас­но одинок на свете .

                                                                                                                                   1983

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


      к а к    т р у д н о

 

      р а б о т а т ь

 

      б е з   с е к р е т а р я

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


        вы наверно заметили,  как  трудно ходить ногами по земле после того,  как тебя подвезет несколько раз  твой при­я­тель или приятельница на своей маши­не? Ноги не идут. Все время хочется кричать "помогите!", а весь мир, как всегда, черство занят собой и ты при  нем,  но не с ним. Это преамбула. Это вступление.

     Так вот я позвонил по важному делу одному человеку. Человек дал свой телефон на работу.

-Ответит мой секретарь, Вы скажите, что Вы художник, назоветесь,  и  мы с Вами займемся этой проблемой. Ну,  до завтра.

     Я заметил, что когда он произнес это слово "секре­тарь", то голос его нем­ного окрасился новой инто­нацией, как будто он о чем-то задумался, например, знаю ли я что такое секретарь, и эта  его интонация как будто меня или его о чем-то предостерегала. Так оно все и произошло! Но что произошло?

     Наконец успокоившись, что все хо­рошо, я про­спал назначенное время и секретарь проворковала:

-Он ушел  в сопровождении группы ...- и т.д. и т.д., - ну позвоните минут через 20,- говорила она. Я звоню через 5,  или что-то в этом духе.

          Короче говоря, она предложила мне сказать свой телефон. Я сказал. Спро­сил ее имя. Наконец она ... Ах,  да,  я забыл описать минуту радости - что теперь  все на ее плечах,  ни о чем думать не надо - она позвонит. Вот бо­жественное положение иметь секрета­ря! Но все-таки через 10 минут еще позво­нил, уточнил правильно ли она записала мой теле­фон. Я сказал. Она повторила. Ах!

     И вот минут через тридцать дейс­тви­тельно ее голо­сок и следом за ней его голос, он уточнял деталь или штрих, как мне показалось.

-Юра, скажите, а это речь идет о вашей офици­альной жене?

-Да-да, - сказал я, - конечно.

-Вы позвоните минут через 15, Вам да­дут телефон, это мой заместитель, он все сделает.

     У меня от радости вздохи появи­лись, от сказоч­ной жизни. Теперь вроде бы как у меня штат увели­чи­вался. Зво­ню. Она мне проворковала новый теле­фон. Я быст­рень­ко вызубриваю  но­вое имя отчество, но шпаргалку все равно держу перед собой, правда, написано криво-мелко от радости и торопливости. И это новое Имя От­чес­­тво записало мой телефон. Я жду. Звонит. Это была кульминация, т.е. выс­­шая точка моего радостного состоя­ния... дальше начи­нались падения:

-... С  этим  институтом не получается.  Может быть ка­кую-нибудь другую ор­га­ни­зацию? ... - "такую ся­кую", мыс­­лен­но слышится мне продолжение его голоса.

-Ну наверно, - говорю я,  расстраива­ясь, - сейчас я Вам перезвоню, уточню кое-что.

     Наедине уже думаю: с такой горы  надо только институт брать. Опять звоню.

-Дело в том, что кто-то чего-то не по­нял, - говорю я, - ориентация на институт происходит от того, что  случай особенный на фоне... , - того-то и того-то с такими-то , - перспек­­ти­ва­ми.

-Я этого ничего не знал, - говорит он, - я этого не знал, понятно, - хорошо сейчас я туда и туда еще раз позвоню, а потом к Вам.

-Нет, - говорю я,  предчувствуя,  что он  может объявить о двух неудачах, - нет, Вы позвоните в один только сначала, чтобы мы в процессе звонков научи­лись с ними разговаривать, с институтами. Мы с Вами обсудим и позвоним во второй.

-Хорошо, - говорит он.

     Я торжествую, мои мысли устрем­ля­ются по напрас­ной радостной дороге вдаль.

-Договоренность есть. Нужно направле­ние. Вам ну­ж­но ехать в Управление т.к.  министерство за этот случай не берется,  такие вопросы как раз решает Управ­ление.

-Понятно, - говорю я печально, т.к. мне поручают очень тяжелый участок рабо­ты. Наконец я соображаю:

-А как меня там встретят? Хорошо чтобы Вы позво­ни­ли туда.

-У меня  нет телефонов, - отвечает Имя Отчество и мы оба, наверно, ощущаем печаль вынесенную в заго­ловок расска­за, т.е. как трудно работать без секре­таря.

-Ну давайте, я сейчас начну звонить по 09 узнавать, - говорит он, невольно ста­вя меня в положение бестакт­ного чело­века.

-Да нет, я сейчас узнаю телефон, - го­во­рю я.

      Как ни странно, мои многостра­даль­ные пальцы оказа­лись вовсе не та­ки­ми многострадальными и я сразу же после первых двух цифр услыхал голо­сок девушки очень маленького размера и очень удален­ной, так кажется пока говоришь и как будто неудобно ее та­кую малень­кую беспокоить всем горо­дом о всяких вопросах и я де­лаю ошиб­ку, записываю только первый телефон Управ­ления, который веро­ят­но стоит в коридоре на тум­бочке и к которому никто не подходит. Имя Отчество мне говорит, что он не дозвонился и что уже его время истекло, он улетает на само­лете на Байкал.

-Извините, что больше ничего не успел сделать, - гово­рит он.

-Ах, это Вы извините, что у Вас самолет ... а тут такое дело.

     Так разговаривали мы на прощание, оба прекрасно понимая и чувствуя, что: да, вот, так вот она горькая правда жизни, вот она терпкая на вкус истина - невоз­мож­но работать без секретаря. Я тут же звоню секрета­рю, жалуюсь ей. Она меня утеша­ет, воркует. И тут я сделал еще одну ошибку, я сказал:

-Да я дал телефон самый первый, кото­рый мне дали и к которому никто не подходит и Имя Отчество не могло дозвониться, там же у них были навер­но, еще телефоны.

-Вы позвоните,  узнайте эти телефоны, - сказала она мне, - а потом мне скажи­те, - сказала она, я увидел свое сколь­жение куда-то вниз в ужаснейшую без­ыс­ходность, в беспросветность, в бес­про­будность -  работать тяжко и тяже­ло работу, которую невоз­мож­но сделать без секре­та­ря. Даже секретарь сама ее не смогла сделать и мне поручила! Но я все вынес. Все.

     ... Это был первый раунд. Все отк­ла­дывалось на завтра .

                                                                                                                                 1984

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

    н е  н о р м а л ь н ы й

 

     ч е л о в е к

 

 

 

 

 

 

 

     я познакомился с ним в литобъеди­не­нии. Я писал рассказы и стихи, и он писал рассказы и стихи. Я писал стихи черт знает о чем, а рассказы о своих приключе­ниях, а он писал стихи о ро­­ди­не, а расска­зы, кажется о наших современниках.

     Внешность у него была располагаю­щей, он был похож на ихнего Кеннеди и на нашего Кирова - внешне произво­дил впечатление лицом солидное и держался с достоин­ством. Но он носил на лацкане "поплавок", как говорят вульгарные люди о значке с высшим образо­ванием в виде удлиненного ромба. И, к сожалению, только от этого и был переисполнен или перенаполнен достоинст­вом. Плохо если досто­ин­с­тво приобретено, а не находит­ся в нем самом и неуютно такому человеку в мире. По образованию он был психо­лог (а может быть был психолог даже от природы) и, наверно знал что делал - встречаю-то как говорят по одежке.

     Он постоянно возвращал беседу к критике общест­ва, при этом был суров, беспощаден и даже иногда убедителен, но беспощадность и делала его неубе­дитель­ным до конца.

    Только сильным свойственно спокой­с­т­вие и до­бро­та. И я радовался, что он не убедителен, мне нравилось в этой помпезной само­уверенности видеть  изъ­ян.

     Мы расстались с ним на много лет. Я за это время влюб­­лялся много раз в разных женщин. Одна даже родила мне ребенка (может быть от меня, а может быть от своего мужа). А он тоже имел успех у женщин и то ли у двух, то ли  у трех из них остались его дети. Я устро­ился рисовать сказки для детских учере­ж­дений ("Детс­ких Садиков"), а он, как оказа­лось, стал работать в магазине санитарным  врачом. Встретила вот его моя жена, не знаю где, на улице, на­верно, и рассказал он о себе:

-А я, - говорит, - размножаюсь усилен­но, только вот девушки потом сильно ругаются, когда я с ними расста­юсь. А  в магазине я все время как санитарный врач про­пус­каю к продаже гнилую кол­басу - пусть едят ее эти полпотовцы,  пусть едят!

     Как видно он остался так же гневен и суров, как раньше. А кто "полпотов­цы" мне моя жена объясни­ла: это мы с тобой. Но думаю: я обыкновенный чело­век,  моя  жена  обыкновенный че­ловек, и он обык­но­венный человек, и девушки его - каждая, обыкно­венный чело­век, и дети его - каждый, обыкно­вен­ный человек, и зачем же нам всем гнилую колбасу есть? Просто он немного не нормальный этот быв­ший психиатр, да и глуповат, логики нету: у меня один ребенок, а у него два или три, зачем же, образно говоря, кормить их гнилой колбасой и называть полпо­тов­цеми?

     Не даром я видел в нем изъян, в его самодо­воль­ной позе, в его гордых пле­чах и его авторитетном взгляде. Возна­градилось мое молчаливое терпение и смыты мои обиды от того, что я терялся от его твердого голоса и пышной тер­минологии           .

 

 

                                                                                                                                 1984

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     н а  э т о й   д а ч е

 

     м у ж ч и н ы  в ы п о л н я л и

 

     р о л ь   ж а н д а р м о в

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     хотел написать традиционную фра­зу. "Я приношу извинения читателю за то, что мой рассказ прервал­ся, но дело в том, что тетрадь в которой я писал взял мой отец, когда мы с ним сегодня играли в пинг-понг". 

А потом подумал: Боже мой, читателю же совершенно наплевать на мои извинения и я сам бы на его месте наплевал, потому что  надоело уже - и дача, и две женщины, и два жандарма,  и ребенок. Но только вокруг одни рассужде­ния и ничего не происходит.

     Слава Богу, у меня в кармане оказалась еще тетрадь и я начал пустую страницу и начал про­должение про "жандармов". Итак, один из них все-таки копал огород под целлофановым  парником, а второй писал пейзаж. Нако­нец первый, что был в комбине­зоне подошел утом­ленной походкой, как будто удав, который только что про­глотил за углом кролика, и встал рядышком с живо­пис­цем.

-Юра, а тебе не кажется, что ты пи­шешь часто только потому, что счита­ешь себя художником, ну, а вроде бы, тогда хочешь - не хочешь, надо писать, а писать тебе не хочется особенно; и еще: почему еще надо писать, потому, что с каждым разом увеличи­ва­ет­ся твое коли­чес­тво написанных картин, насле­дие?

-Да, иногда так и бывает, - отвечал тот другой и спокой­но наносил краску даль­ше. А первый жан­дарм удовлетво­рен­но отходил. Ему нравилось, что второй жан­дарм не запирался и не отнекивал­ся, а признавался.

     И оба они оставались удовлетворен­ны­ми, один радо­вал­ся, что сказал то, что наболело и рвалось наружу, а вто­рой радовался, что ему уже не мешают  больше,  что все произошло так коротко и быстро, ну и конечно приятно было и от того, что он не соврал, а мог позво­лить себе говорить правду, хотя бы и небольшими порциями.

     В комнатах было холодно еще с зи­мы и туда никто не заходил. Все бродили или вокруг домика, по тропин­кам, на всех грядках уже вовсю росли цветы,  овощи и ягоды,  которые еще даже не цвели и были похожи на обыкно­венную траву. Или захо­дили посидеть на диване в кухне. А кухня - это был отдельный маленький домик с печкой, ее протопили и было тепло. Кстати жандарм, что писал пейзаж,  сидел довольный и все время про себя рассуждал: дрова я нарубил, а теперь могу писать пейзаж,  только бы поесть неплохо. Тогда  он звал свою под­на­дзор­ную женщину и спрашивал:

-Лар, когда есть будем?

-Все на плите стоит, - отвечала она.

-Так я и спрашиваю, когда есть будем?

-Все стоит на плите, не знаю.

-Что значит "не знаю"? Варится или все готово?

-Стоит на плите. Все готово.

-Ну, так когда же будем есть?

-Не знаю, скоро, наверно.

     После такого разговора писался или рассматри­вал­ся пейзаж, тогда он вста­вал и отходил на нес­коль­ко шагов назад, а раскладной стульчик при этом обяза­тель­но па­дал. Жандарм недоумевал каждый раз, почему он лежит, и замечал это только тогда, когда собирался садиться.

    В тоже время, и это наконец о стро­гостях: кроме того, что он писал пейзаж, он поглядывал на часы, на счет обеда. И это имело очень важное для него значение - не пропустить уклады­вание мальчика спать после обеда, как это полагалось. Так, что когда он хотел есть, он кричал "Лар!", а когда вспоми­нал, что надо уложить ребенка, он смотрел на часы. Он неотвязно и неот­с­тупно хотел его уложить, чтобы урезо­нить его этим, посадить его на свое место, чтобы он не мозолил глаза, прохажива­ясь по даче по всяким своим глупым поводам и не выкрикивал  свои глупые крики или заводил то с одним, то с другими глупые разговоры.

     И еще было интересно то, что оба жандарма сочувствовали своим жертвам. Тот жандарм в ком­би­не­зоне сочувство­вал худенькой женщине с ребен­ком и осуждал их преследователя - жандарма в пальто, а жандарм в пальто всегда улы­бался, когда говорил с тол­стушкой, которую курировал жан­дарм в комби­не­зо­не.

     Может быть, и поэтому тоже  они  любили встре­­чаться на этой даче, чтобы разрядить напряжен­ность своей домаш­ней жизни, хотя ведь дача, собрав их всех на своем весеннем зеленом лоне огороженном деревян­ным заборчиком, на подобии некого увеличи­тель­ного сте­к­ла подчеркивала и давала более явно разглядеть те трагические и суровые отношения которые сформирова­лись меж­ду опекунами и опекаемыми, т.е. между храни­те­лями спокойствия и их жертвами.

     Наблюдая как жандарм в комбине­зо­не гоняется за своей жертвой, отби­рая у толстушки сигареты, жан­дарм в коричневом пальто опускал или при­под­ни­мал кисточку от своего пейзажа и улыбался, однажды он сказал даже своему прияте­лю: "Ты знаешь, пре­сле­ду­ешь ее как рабо­вла­делец-плантатор своего черно­го раба, вернее рабы­ню". Действительно толс­туш­ка была все-таки женщиной как ни как. Он настигал  ее торопливым бегом и кричал грозно и страшно, сводя  брови в страшные складки, напоми­на­ю­щие паука птицееда, сам я лично такого паука не видел, но просто написал для устрашения читателя.

     А жандарм в комбинезоне все вре­мя шутил и играл с мальчиком, выска­зы­вая таким образом ему свое сочувст­вие и смягчая строгость надзора жан­дар­ма в пальто. Он вдруг хватал улыба­ясь мальчика, поднимал его и он повиз­гивал от радости и копо­шил­ся в воздухе ручками и ножками, как маленькое насекомое. Это была блаженная минута и для него и для его матери. Но жандарм в темном коричневом пальто еще больше насупливался, т.к. ревновал - то есть меры надзора и преследования внутри его не противоречили, а как жених с невестой шли рука об руку с желанием быть любимым.

     Все хотели быть любимыми на этой даче, но действия каждого были раз­ные. Мальчик хотел делать так как ему хочется, то кричать, то бегать, то прыгать и быть люби­мым, может быть, как раз именно за свои прыжки и кри­ки и беготню или свои глупые детские  разговоры. И его мать, худенькая  жен­щина, которая лежала на диване на кухне и смотрела телевизор, хотела быть любимой  и,  может быть, и за это в том числе умение поне­житься и посибаритствовать, это же в какой-то мере разгул души и ее порыв, и она ощущала сама себя в этом лежании и  бесконечно-беспечном смотре­нии теле­ви­зора чем-то до­пус­тимым, вполне са­мо­до­ста­точным, наконец-то! дома-то его не было, жандарм в темном пальто, что сидел возле маленького кухон­ного домика и писал калитку с рукомой­ни­­ком, не хотел телевизора, и объяснял его злом, пожи­ра­ющем человеческую жиз­не­­де­я­тель­ность и просто жизнь в целом. И толстушка хотела быть счаст­ливой в своих беспечных жестах рук, зажигая си­гарету. И нако­нец жандарм в ком­би­незоне, который уже вскопал нако­нец землю лопатой под целлофа­но­вым до­ми­ком, хотел быть счастливым в том, чтобы быть убедительным, быть поня­тым в своих рекомендаци­ях настойчи­вых и принци­пи­альных есть овощи, бегать  утром  и вечером,  не пить и не курить.

     И тем  ни менее все были печальны и раздраже­ны оттого, что их существо­вание не принимается, а бесконеч­но корректируется и контролируется.

-Оля! Брось сигарету, я тебе говорю! - рявкал жан­дарм  на толстушку.

-Ах, оставь меня, перестань мною ко­мандовать, хва­тит, - отвечала она, за­тягиваясь, - надоело.

    Жандарм замолкал, уходя в себя. И от этого стано­ви­лось очень тихо и в этой тишине казалось, он невидимый уходил по невидимой дороге, садился на невидимый поезд и уезжал неведомо куда, от этого было тревожно.

 

 Улучив минуту жандарм, занятый пейзажем, нае­ди­не говорил улыбаясь,  опустив кисточку с краской и чуть ни касаясь ею своего пальто, но все-таки не касаясь, он давно уже рисовал крас­ками и руки были ученые:

-Мужчины на этой даче выполняют роль жандар­мов.

-Что? - оторопев спрашивал жандарм в комби­незоне.

-Мужчины на этой даче выполняют роль жандар­мов, репрессируют, пресле­дуют, следят... - повторил жандарм в коричневом пальто на плечах.

-А... да, ха - ха - ха! - громоподобно  расхохотался жандарм в мешковатом синем джинсовом комбине­зоне, - и ты ме­ня воспринимаешь, как я тебя?

-Ну да, когда вижу, как ты не даешь курить Оле.

 Они оба счастливо улыбнулись. Ка­кая счастли­вая по­ис­ти­не минута. Зна­чит, все-таки иногда улыбались и жандармы! И они теперь так милы и  еще больше вызы­вают у меня сочув­ствия.

Что мешает их счастью? Трудно сказать. Мо­жет быть женщины, всту­па­ю­щие второй раз в брак и имея детей,  стараются все приспособить к себе и к своим де­тям и сами не принимают мужчин где-то в глубине самих себя? Может быть и сами мужчины что-то похожим образом делают не так?

 ... Посмотрите ... кажется, они счастливы когда обедают. Ну да, это настоль­ко уже непосредствен­ное заня­тие, что не требует особых взвешиваний, так ли  все или не так. И кажется во сне ... хотя брови-то привычно чуть напряжены .

 

                                                                                                                   13мая83

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     к л у м б ы

 

     п е р е д   д о м о м

 

 

 

 

 

 

     перед домом были клумбы, клумбы вечно-зеленых кустов. Они шуршали по моему кожаному пальто каж­дый раз, когда я приходил. Они были очень узко  поса­же­ны и из-за этого дом казался не­обитаемым, как будто бы здесь никто не жил.

     Представьте от калитки к дому идет тропинка цемен­тная, а кусты с  мелкими твердыми листиками разме­ром с женские ноготочки и вот кусты с твердыми зелеными листочками обра­зу­ют две округлые извилины двумя полукругами и они ведут тремя путями к дому: прямо - в каких-то торжествен­ных случаях, которые трудно себе по­чему-то пред­ста­вить, и к левому и правому углу дома. Все обычно ходили левой стороной, и я, и хозяин дома, и его кошки, а правой стороной он тоже ходил, я видел это, но это было только потому, что он  решил обой­ти весь дом,  он любил его наверно обходить и в последнее время, видимо прощаясь со своим про­ш­лым - у него умерла жена.

     И он давно, уже полтора года, обхо­дил и все комнаты и все веранды (а  веранда была только одна к счастью), и свой сарай, где у него была мастерская  и нигде ее конечно не встречал и удивлялся не этому - это было понятно, а удивлял­ся тому, что он ожидал ее уви­деть: в нем самом внутри все время раздавались то шуршанье ее платья по стене или занавескам в комнате, то скрип половиц, то шле­панье ее тапок в тех местах комнаты, где не было поло­виков. Или же прежде чем завернуть за угол дома он представлял ее, виднев­шу­ю­ся какую-нибудь сквозь стекла ве­ранды. Или, открыв дверь в какую-нибудь комнату, он представлял, что увидит ее спину в ее платье,  как будто она стоит и тряпкой вытирает пыль со спинок кровати. Но ее нигде не было и он удивлялся, затянувшейся уже на полто­ра года игре с самим собой и своим домом.

     И еще почему с левой стороны все любили обхо­дить дом - и он, и кошка, и я: слева, пройдя вдоль стены, выхо­дишь под нависшую крышу из лоз виноградных, так же как, например, в сказках дом из шоколада или молоч­ные реки, или кисельные бе­рега - это вещи вызывающие у нас невольно при­ятное чувство. Поэтому и я, и он, и его кошка, вооб­ще все - ходили слева. Но только я видел зимний сад, а кошка и он, и все всегда мысленно к этому  зрелищу добавляли и его летний вид.

     Он, наверно, прожил в этом доме не меньше пяти лет  - я забыл его спро­сить. Хотя у меня очень мало было вре­мени для вопросов. Он все время гово­рил и  паузы были маленькие и я только иногда задавал вопросы, да и то уточняющие какую-нибудь мелочь  ерунду - чтобы он ощутил контакт со мной, в основном.     Он был в таком возрасте, когда  хотят рассказать кому-нибудь что-то (это весьма грустная мысль  ко­неч­но в этом рассказе). Он уже понимал в глубине, что скоро он перестанет делать все то, чем он жил последние годы и сам уже забудет и уже забывает множество хитростей и тонкостей в разных делах, которые открывал или после множества неудач или собирая, видимо, разные секреты у разных людей.

     А делал он знаете что? Сейчас я вам расскажу. Он был любопытный человек. Во многих разных домах я всю жизнь встречал статуэтки с кошками и лошад­ками, орла­ми и медведями, которые блестят, молча­ли­во смот­рят и имеют сбоку, или сверху щель, что­бы туда бросать мо­нет­ки - вот он делал такие копил­ки для людей. Позна­комиться с таким человеком, это все равно, что увидеть киноартиста на его даче или писателя у себя, или загля­нуть за обратную сторону зеркала в детстве, т.е. увидеть нечто скрытое обычно от наших глаз.

 

     Я постучал в его ворота, поражен­ный нереаль­ностью и безжизненностью дворика с вечнозеле­ными кустика­ми, так как при полной иллюзии и пол­ном впечатлении, что в доме никто не живет и не может жить, но однако окна не забиты и на окнах занавески,  и там кто-то все-таки есть и кто же они? Кто же они, там живущие в нереальности, было интересно.

    Я постучал и никто не ответил, и ничего не шелохну­лось, и  стук мой (я стучал своими ключами от квартиры по железному заборчику)...  и стук мой  давно спрятался в закоулках зимнего сада, а я давно ушел к другим домам этой улицы, как он появился на углу улицы и крикнул меня:

-Вы мне стучали?

     Я увидел его и подошел к нему  поближе и уже поближе спросил, нет ли у него свободной комнаты, но спра­шивал просто так конечно, мне было важно просто убедиться в том, что в доме живут все-таки и удовлетво­рить  любопытство, кто же там живет, что за человек? И он тоже оказывается вышел, чтобы просто познако­миться со мной,  первым  встречным из-за любопытства:

кто я и зачем?

     И когда мы поняли, что приятны друг другу, мы не захотели расставаться, и он пригласил меня в дом и я с любопытством пошел.

Я с удовольствием шел следом за ним и вечнозеленые кустики (чуть ниже пояса, но выше колен)прошуршали за нами и я оказался у него во дворе, который уже описал - это был вид зим­него дворика с виноградными лозами, которые деревянной паутиной оплели двор и навесили над ним крышу.

 

     Он провел меня сразу к себе в мас­терскую и там мы курили и пили до­маш­нее вино, и породнились душами, не осознавая этого, ни в словах, ни в  признаниях, а внутренне, глубоко внут­ри: у него умерла жена, а я оставил свою жену, почти что одно и тоже. Только хоронят мертвого человека, а когда оставляют, то как будто замуро­вы­вают заживо. Мне было очень хоро­шо там в мастерской этого игрушеч­ника после стакана вина.

     Он говорил и ему становилось легче,  так как в нем накопилось и мне хоро­шо потому, что я понимал его: пони­мал и его потерю и что ему нужно поговорить, и что я его утешу, да еще так просто и легко, тем что выслушаю, что он расскажет.

     Совершенно неожиданно в мастер­ской появи­лась старушка, его матушка. Она показалась такой старой, что я даже и не пытался разглядеть черты ее лица. Она уселась на стул в другой ком­нате, а мы разговаривали. Потом она прислонилась к косяку двери, слушая его рассказ, о том, как умерла его жена,  с которой он прожил двадцать пять лет. И я заметил на ее лице следы грусти. А когда она поняла, что я это заметил, ее лицо чуть сузилось у подбородка и глаза ушли в себя, я увидел, что она расстраивается и сейчас заплачет, как моя мама и как к своей маме я  подошел к ней смело и ласково, погла­дил ее и сказал так, как бы сказал своей матушке "не расст­раи­вай­тесь, чего  рас­стра­иваться?".

-Жалко мне  ее, - сказала  она, - она была очень хорошая.

     Как ни странно, я поверил, что та женщина была очень хорошая им всем,  для них для всех, что это не только минута огорчения за сына, за его печали.

     Я подумал, что голос у нее был лас­ко­вый и тихий, и что она была добрень­кая и умненькая, всех учила правильно и по-доброму жить. А то бы без нее этот игрушечник совсем бы одичал сре­ди своих кошек и медведей,  навер­но - подумал я тогда - и на него просто нельзя было смотреть как на ... или просто пустое место или как на ужасно неприятное зрелище для взгляда, или как смотреть на солнце,  так как ничего не видно в конце концов, если прис­таль­но вглядываться, так и с хитрыми и ловкими людьми, хитрость их делает невидимыми и даже почти  несущест­вую­щими, не только для нас прос­тых людей, но и себя-то они, наверно, едва ощущают или даже точно не ощущают как реальность - так нечто эфемерное: только лишь и видны и нам и им самим столкновения от неких явлений, которые им удается от столкновений неких явлений, которые им удается стал­ки­вать благодаря своей хитрости.

     Старушка, видимо, успокоилась, что сын ее не делает особых глупостей при всем при том, что он, наверно, уже пил  с утра свое домашнее вино, но он не был пьян действительно, а просто он был бесконечно добр,  как добры люди  а несчастье, потому  что доброта  зовет  к себе доброту, и от всех окружающих находя себе, таким образом, утешение и тепло.

     Так грустно было уходить от него по той узкой тро­пи­ночке между веч­но­зеленых кустов, которые насадила ока­зы­вается его жена и он даже сказал как они называ­ются, но я то ли забыл, то ли мне это название не  вспомина­ется, как сколько-то видимо непривыч­ное или неприятное для вкуса людей из средне российских мест.

        Одиноко выглядела его фигура среди кустов перед домом .

                                                                                                                             3мар80

  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                                      

 

       М .     в   П а р и ж е    

 

 

 

 

                                               а теперь напиши рассказ

                                                                               про меня в Париже...

                                                                                                      (из разговора)

 

 

 

     не потому что я влюблен, а по дружбе и из-за скуки я вгляделся в проходившую женщину и чуть ни свалился с  перил  -  по  улице  шла Мальцева и  рядом  с  ней еще человек пять или шесть. Вот так встреча в чужом городе! как тесен мир! За тысячи километров от России среди людей сплошь говоря­щих на непонятном  языке, где почему-то то и  дело говорят "бьен" и "о, ви!" и улыбаются по не понят­­ным причинам - вдруг идет  Маль­це­ва как всегда неизвестно куда. То, что спутники ее будут пить вино и танцевать, я  не сомневался, но что будет делать она среди них, как всегда было не понятно, хотя она всегда с ними и танцует и пьет вино, но все это делается с отсутствующим видом.

     Но впрочем я давно знал, что она получеловек, а полу­девушка-дух. Дух, который существует в ожида­нии собы­тий, а едва события начинаются, то она исчезает куда-то оставляя собеседникам свое тело со странно улы­ба­ющимся ртом, глазами смотрящими одним гла­зом на собеседника, а другим в себя.

     Когда они скрылись за углом, я опять присел за  толик и принялся за остывший бифштекс с селенью.

     Этот рассказ никогда бы не был написан, если бы не случилось некого совпадения в тот день, а имен­но меня пригласили в гости в тот дом, где я застал Мальцеву со своими знакомыми. Все  было  так  как  всегда:  она сиде­ла в кресле, а компания  шумела,  кто-то чего-то громко говорил  и  гудели  тру­бы под щелканье чарльстона: тру-ту-ту-чит-чист-чиш-чиш-тру-ту!

     Не потому что я влюблен, а по дру­жбе и из-за скуки я подошел поближе и присел несколько сзади ее.

-О чем ты сейчас думаешь? - спросил  я  мысленно ее и услышал в ответ:

-Думать бесполезно, потому что все рав­но ничего не придумаешь. Поэтому я ничего не думаю, а просто хочу.

-Чего же ты хочешь? - спрашиваю мыс­ленно и она объясняет:

-Хочется разного: что бы было всем ве­се­ло и хорошо, - говорит ее тело, а дальше слышен шепот, шепот, я подхо­жу ближе и чуть наклоняюсь ... и,  ну конечно, шепчет не она сама, а кто-то вместо нее, пока она спит с открытыми глазами, т.е. ее дух.

     Не потому что я влюблен, а по дружбе и из-за скуки я запоминаю этот шепот:

-Я устала, ох уста-а-ла смотреть на свои пальцы, потому что они напоминают мне о дожде, который ...сбегает ... знаешь? ... как школьники с уроков ... по водосточным трубам.

     Она повернулась ко мне и спраши­вает меня:

-Юра, как ты здесь очутился? Вот так встреча!

-Меня случайно пригласили в этот дом.

-Правда, как это удивительно, но кто же?

-Мои знакомые, вот у окна, видишь, стоит человек?

-Нет, не  вижу, - отвечает она, - ах,  да,  вижу теперь.

     Не потому, что влюблен, а по друж­бе и из-за скуки я записываю и то, что сказало ее тело со странно улыбаю­щим­ся ртом:

-Так хочется,  что бы всем было сейчас хорошо. Да?

-Да, - говорю я .

                                                                               1983

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


    к о ш к а,    в о р о н а

    и    л и с т о к

    о с е н н и й   с   д е р е в а

 

 

 

 

 

 

 

     в одном месте жила ворона  и  была  она очень хорошего нрава, то есть я хотел сказать "харак­тера". Когда на  нее посмотришь,  она всегда нетерпели­во, но уверенно что-то делала.

     И вот как-то ей попалась на пусты­ре между домов кошка, и они разгово­ри­лись.

-Хорошее место, - сказала ворона.

     Но кошка промолчала.

-Скорро и лету конец, вернее даже осе­ни.

-Да, сегодня 27 сентября, - поддержала наконец бе­се­ду кошка.

-И Вы тут часто гуляете? - спросила во­ро­на.

-Я здесь не гуляю, а греюсь на солныш­ке, - уточнила кошка.

-Да, это хорошее дело, погреться.

-А Вы-то, я смотрю, все время заняты и совсем не отдыхаете, спросила кошка.

-Это для меня, как отдых - прогулива­юсь и иногда чего-нибудь нахожу и полакомлюсь.

   Ворона оглянулась, нет ли чего-нибудь съесть. но ничего не увидала.

-Я очень рада, что с Вами разговори­лась, - сказала воро­на, от этого мне так хоро­шо на душе и кажется что и воз­дух какой-то здесь особенно хоро­ший и вся местность очень красивая.

-Да, здесь тихо, - отвечала кошка.

-А Вы здесь часто бываете?

-Я живу в доме напротив, - отвечала кошка.

-О, как это удобно, Вам очень близко добираться сюда.

-А Вы издалека прилетели?

-Я живу далеко, на станции в деревян­ном вагоне.

-Ах, как это заманчиво... и экстраваган­тно.

-Но иногда я, если задержусь, могу за­ночевать на каком-нибудь дереве.

-Да что Вы говорите, как романтично опять-таки.

-Нет-нет, Вы преувеличиваете - ночевать на дереве, это довольно обыкновенное дело.

-Но Вы  меня поражаете все время, и ветер, и дождь - и куда Вы кладете голову - на ветку или под крыло?

-Не обязательно, я  даже просто  могу держать голо­ву прямо и спать.

-Д?! Я обязательно свернусь клубочком и нос мне надо сунуть во что-нибудь мягкое.

-А у Вас действительно очень  пушистая шубка.

Ну что же, я, пожалуй, пойду по своим делам, - ска­зала ворона.

-Но подождите, - сказала кошка, может быть, Вас угостить чем-нибудь? Может быть, зайдете ко мне в гости?

-Ах в гости!? О! Я очень люблю ходить в гости, - от­вечала ворона, пожалуй, я пойду.

     И они отправились вместе. Зашли в подъезд. И пош­ли по лестнице.

А на каком этаже Вы живете? - спросила ворона.

-На двенадцатом.

-Как замечательно. Но только, знаете, зачем же нам счи­тать  ступеньки?  надо  бы просто полететь. А?

-Ах, простите, - сказала кошка, - что я вмешиваюсь не в свое дело,  но можете не считать  их, их ровно четыреста шестьдесят восемь.

-Ничего себе! - удивилась ворона, - а  не  будете возра­жать, если я буду лететь?

-Да, пожалуйста,  только  не  очень  хлопайте крыль­ями, а-то это будет беспокоить соседей.

     Кошка перебирала лапами и ворона делала три взмаха крыльями и приземля­лась на каждом пово­роте, поджи­дая кошку. Но и за эти три взмаха шерсть кошачья успевала вздыбиться и не скоро успокаи­валась.

-Ну вот смотрите какой  здесь  вид ,- сказала кошка на крыше дома, - а может быть,  Вас угостить чем-нибудь?

-О да,  конечно не откажусь, - говорила ворона, в упое­нии расхаживая по крыше и осматривая дали.

      Яства были принесены и съедены. Что именно я не разглядел. Я подглядывал, честно говоря, из-за трубы, превра­тившись в сухой лист, случайно вроде бы приле­пив­шийся во время  ветреной и дождли­вой ночи.

-Как Вам понравилось угощение? - спросила кошка. ! Я люблю всякие копченые вещи, - отвечала воро­на, разже­вывая очередной кусочек.

-Тогда приходите почаще.

-Разумеется-разумеется, долго я рассуждать не люб­лю, собираюсь обычно мгно­вен­но ... буду Вас наве­щать с большим удовольствием и даже мне пришла счастливая мысль, я научу Вас летать, это очень просто.  А Вы меня научите мягко ходить. Да? Вы не против?

-О, пожалуйста, я всегда буду очень рада, но только у меня нет крыльев.

-Да-да, это неважно, существует два способа ле­тать: оттал­ки­вание от воздуха...

-Крыльями?

-Крыльями, и это Вам не подходит.

-А второй?

-А другой - вместе с воздухом, но только нужен ветер.

-Хм, ветер как раз раздобыть очень просто, - вооду­шевлено сказала кошка.

-А как же? - удивилась ворона.

-А вот смотрите.

     Кошка подошла к трубе и стала скрести когтя­ми по жести около трубы и на самом деле потяну­лось какое-то гуденье из трубы, и стало прохладно.

-Как это Вы достигаете таких чудес? - воскликнула ворона и подошла поближе. Кошка, не переставая шаркать лапой, объясняла:

-Видите как много облаков и как они зашевели­лись?

-Ну-да, действительно настоящий ветер.

-И так вот, им не очень нравится этот звук.

     Звук действительно был грустноватым: зарк, зарк, зарк, заркзарк, зарк, зарк! Вот такой вроде бы.

-А по-моему очень даже музыкально, - заметила, скосив голову ворона.

-...Но им он не нравится. Они начинают переме­щаться подальше, начинается ветер, от того, что вне­­запно сол­нце нагревает воздух и теплый воздух легче холодного, устремляется внезапно вверх и еще больше подгоняет облака.

-Ах, как необыкновенно, о, мир фантастически полон тайн и чудес, и вроде бы так просто. Какая Вы необычай­ная умница!

-Нет-нет, это я не сама открыла, в отдельности я все это замечала,  но воедино все связать бы никогда не смогла  - я просто люблю погреться на солнышке под балконом профессора физических наук, когда он занимается урока­ми со своим сыном или со своими студентами.

-Ах, не продолжайте, не продолжайте - я умираю уже от зависти, а нельзя ли и мне хоть разочек, хоть когда-ни­будь приобщиться к этому заманчивому ... заман­чивому э ..

-Уроку?

-Нет, не "уроку",  это слово я не люблю,  оно скучно­ва­тое ... заманчивому э...

-Ну-ну?

-... Вашему время препровождению! Приобщиться?

-А! Пожалуйста, хоть сейчас.

-Ох, не убивайте меня, - замирая  от восторга ска­зала во­­рона и она чуть не каркнула торжест­венно ликуя.

      И она оба направились к противоположной части крыши. Я тоже спланиро­вал, как меня учили сифа­нофо­ры, к ближайшей трубе.

-Холодная масса  воздуха  опускается вниз, а теп­лая вверх, - слышался чей-то голос.

-Ах! Ах!, - шептала ворона захлебываясь, - какой чу­дес­ный балкон...  И здесь так каждый день  с утра до вечера?

-Нет-нет только на этой неделе. Мальчик не хочет пони­мать и плохо решает какие-то задачи и поэтому профес­сор обычно целую неделю ему объясняет одно и тоже, а через неделю уже что-нибудь другое.

      Они полчаса сидели на крыше и перемарги­вались, кошка с вороной. Мальчик был очень не вни­мателен, наверно, действительно так как все эти полчаса только и слышалось одно и тоже: что холодный воздух опуска­ется, а теплый поднима­ется. Ворона прямо действитель­но умирала от вос­торга от восторга. Она лежала на краю желоба, све­сив  голову  и моргая вдруг часто-часто одним  глазом,  кото­рый был обращен к небу и все время приго­ва­ри­вала, после очередного объясне­ния про­фес­сора:

-Волшебные слова! Волшебные  слова!  Холодный вниз, а теплый наверх!

      А повторяя слова эти или за мальчиком или за профессором она даже иногда закрывала глаз и делала глотательные движения, как будто снегом лакомилась или слюну проглатывала. В конце кон­цов она не выдержала и сказала:

-Сейчас же начнем летать, только надо листок кар­то­на или фанеры.

      Они вдвоем направились куда-то и через де­сять минут появились с куском картона. Кошка вскараб­калась на него, а ворона клювом подпихивала кошку, лежащую на картоне, к краю.

      Наконец вдруг кошка восседающая, вернее при­лип­шая к картону, плавно скользнула с крыши наби­рая высоту. Ворона летела рядышком, радостно нау­чая свою спутницу.

      Я не последовал за ними, так как проголодался и решил, что пора пообедать. Я, обгоняя их, сплани­ровал потом резко в низ и в бок. А принимая чело­веческий вид, как всегда вроде бы, зашну­ровывая ботинок. Когда зашну­ровываешь ботинок, прохожие не замечают твоего возникновения. Им кажется, что шел, шел человек и внезапно нагнулся. На обед у меня была жаренная карт­ош­­ка с  котлетой, и суп из пельменей, а на третье компот из черной смо­ро­дины. Очень вкусно .

 

 

 

                                                                                                                         октябрь 83

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


      з а п и с к и

 

      х о л о с т я к а

 

 

 

     опять начинают спрашивать: сколь­ко время? И как хорошо стало жить,  когда я прихожу все уве­рен­ней и  уверенней, что его нету. Все люди ста­ра­ются о нем забыть, а  его просто нет. Потому оно есть и его нет - что это неверно толкуемое и по­нимаемое слово. Под ним надо ограничивать пони­мание превращений с предмета­ми во время движе­ния в пространстве. "Дерево рас­тет" говорят все и они правы не в том, что ему нужно время для его роста,  а в том,  что оно заполняет пространство,  вытягиваясь и поднимая свою вершину от корней.

 

                                                                     *

     как прекрасно и спокойно от того,  что я нашел, что времени нет (как труд­­но мне теперь будет говорить с людьми, конечно) и потому мне так хорошо, потому, что я взглянул перед собой на мир и увидел его таким, каким он есть на самом деле.

 

                                                                     *

 

     я понимаю, что людям легче все представлять не так как оно есть,  потому что с ними происходят измене­ния и превращения начиная с детства и они все рассматривают с точки зрения этих превраще­ний, условно назвав их словами: часы, недели, года и т.д.

 

                                                                       *

 

     я понимаю, почему меня боятся как привидение, потому что каждый чело­век живет в том мире, каким он его видит и понимает. И я живу отныне в другом мире, но они не знают в каком. Внешний мир в большинстве случаев они так и называют его неточно "по­тусторон­ним", считают миром умер­ших и "ушедших". Итак они думают и ви­дят это так, а я вижу, что они для меня в другом мире и в моем не существуют,  пока  что. Пока не увидят того,  что вижу я, т.е. отсутствие поня­тия "время".

 

                                                                       *

 

     всякая новая мысль перестраивает для своего сущест­во­вания предыдущую конструкцию совокуп­нос­тей предс­тав­­ле­­ний т.е. сознание и таким образом всего человека, и даже могут делать его невидимым для других.

 

                                                                       *

 

     существует только то, что мы лю­бим, остальное не реально и находится в другом мире, вернее находилось (для  нас) или будет находиться - если мы с ним никогда не сталкивались раньше, а все что было раньше, уже никогда не может существовать, иначе бы прост­ран­с­тво не было бы объемным, а было бы плоским.

 

                                                                       *

 

     многие подозревают  о законах моего мира и поэтому с ними условно можно общаться.

 

                                                                        *

 

     те женщины, с которыми много лет развивались дружеские отношения, а не­кие любовные проиг­ры­ва­­лись толь­ко в голове - те женщины не могут быть  лю­би­мыми, наверно, т.к.  мысль о дружбе уже закре­пи­лась как и закре­пи­лось тормо­же­ние любовных момен­тов где-то очень глубоко, наверно "в подкор­ке" как гово­рят ме­дики, впрочем наблюдение не совсем точное т.к. у не­которых были дети, а у других мужья -  может быть, мне не хотелось боль­ше брать греха на душу после Л.

 

                                                                      *

 

    

 

     я все думал и думал ни с того ни с сего, как же родилось это понятие и наконец догадался: измеряя сколько раз одно событие умещается в другом,  когда оба находятся в движении, они сказали, что за тот период когда солнце появится на горизонте, столько-то раз я сделаю такую-то работу или пройду расстояние, но если бы они это отношение не назва­ли бы абстрактным словом "время" ничего бы не измени­лось. Впрочем наверно многие народы были более объективными и осторож­ными и остано­ви­лись на сравнении дви­жений.

 

                                                                       *

 

     на мне написано какими-то приме­тами, что я оди­нок - то ли мрачен, то ли сосредоточен, то ли ищу взгля­дов, то ли избегаю, а может, быть и ищу и избегаю.

 

                                                                        *

 

     разглядывая друг друга, люди не только мгновен­но прочитывают судьбы друг друга, но и вмешива­ются в них, если у них есть возможность (если   о н а  свободна или свободен другой). Я вдруг почувство­вал ужасную боль ниже живота и скованность на лице и в жестах, про что говорят "он смущен" ... другая причина может быть мои философские  рассуждения о любви - некий биоло­ги­чес­кий про­цесс, родив­ший знакомые мне ранее ощуще­ния и вызвал аналогичес­кие болезненные ощу­ще­ния.

 

                                                                     *

 

     а может быть это запретная зона  охраняемая инстинктами, чтобы  ник­то ничего там не разгля­дывал?

 

                                                                     *

 

     а как же мне быть с часами Эйн­штейна, которые будут показывать раз­ные цифры в зависимости от ско­рос­ти одного из объектов? Особенно с теми  цифербла­тами механизмов, если один из них летел со скоростью околосвето­вой и, совершив космичес­кую одиссею, пред­с­та­ет перед дряхлыми старич­ками исследователями, почему эти прев­ра­щения в смысле одряхления ускоряют­ся относительно кос­ми­чес­кого Одиссея?

 

                                                                    *

 

     так ли? не так ли? на деле еще не ведомо никому. Или это закоулки математики? или заплаты на теории относительности? не ведомо?

 

                                                                   *

 

     в конце концов, космические ско­рости могут косми­чески скапливать и скапливать доли торможе­ния каких-то процессов.

 

                                                                     *

 

     не оставляет мое сознание мысль о пульсирова­нии и может быть даже  в с е г о  на свете  - контакт биологической любой системы был бы энергетичес­ки не экономным постоянно что-то видеть и ощу­щать, а нежи­вая материя тоже может быть пульси­ро­ванно и скачко­образно переходит в разные сос­тояния, и, возможно, даже мысль, она как бы парит над фактами или как Эйнш­тейн говорит, из опыта нет логи­ческого пути к теории, вот и Эйнштейн пульсированно общается с наблю­дени­ями.

 

                                                                   *

 

     ...или как я, например, вдруг вспоми­наю: что кто-то меня хотел с ними познакомить.

 

                                                                     *

 

     очень любопытно, что дерево, сго­рающее в ко­стре, если разглядывать его обуглившуюся и пылаю­щую жа­ром древесину, разделенную на примерно равные участки и что кажется клетча­тым пледом и короче говоря: глядя на эти прямоу­гольники толщи­ной в пол­тора пальца и длинной в три и все это разлинова­ло дре­ве­си­ну, испещрив ее полосками и все это вызывает во мне предположение - что искать надо механизм старения у одноклеточного растения, найдя может быть эту секто­раль­­ность т.к. может быть и от­дельный сектор содер­жит в себе меха­низм, который и желательно найти. Кстати это напоминает гигантскую клет­ку, а клетка это, как известно, миниатюра и нуждается в рассмот­ре­нии в  микроскоп.

        Это напоминает как, имея еди­ницы, неплохо круп­ные суммы считать десятка­ми и, может быть, эта склон­ность у нас идет от природы, которая так похоже присут­ствует в обуглившем  дереве, только клетка здесь не в десять раз увеличе­на, а в миллион, но какая разница, чем измерять, десятками или миллионами? Очень наглядно именно десятки этих клеток бросаются в глаза, которые я изме­рял мысленно пальцами, и в зрительном процессе они являлись десятками. Все это не сущест­венно может быть, но главное, что так хочет­ся экспериментиро­вать, например, обуг­лить часть живого дерева и увидеть в нем присутствие этих прямоу­гольников и сделать срез, равный одному-двум  прямо­угольникам, и исследовать их.

 

                                                                  *

 

     каждый вопрос содержит в себе косвенное доказа­тель­ство, стоит ли ло­мать голову над тем, чтобы доказы­вать это же но другими словами?

 

                                                                   *

 

     те женщины с которыми много лет развивались дружеские отношения, а не­кие любовные проигры­ва­­лись только в голове, те женщины не могут быть  люби­мы­­ми наверно, т.к. мысль о дру­ж­бе и торможе­нии любовных отноше­ний уже закре­пилась где-то очень глу­бо­ко внутри, наверно в "подкорке" как говорят медики, впрочем наблю­де­ние не совсем чистое т.к. у некоторых были дети, а у дру­гих мужья - может быть мне не хотелось больше брать греха на душу после Л....

 

                                                                      *

 

     "случайная встреча" потому прив­лекательна и кажет­ся нам чуть ли ни единственно-возможным условием по­то­му, что она гарантирует выбор по да­же неуловимым для внешнего логичес­ко­го созна­ния, выбор древнейши­ми способами, не известными самим нам, что мы можем назвать интуицией или подкоркой - и в этом больше надежд на счастливый конец.

     А контакты в метро, на улице, в автобусах отвер­га­ют­ся нами, т.к. они поистине случайны и не слу­чайности ищет система наша внутренняя, а на­оборот будующей стабильности. Круг знакомых у человека не случаен - это отбор близких систем и стало быть "случайное знаком­ство" у своих знак­омых - это не просто хороший тон, а не известно даже сколько миллионов лет существующая тенденция .

                                                                                          

                                                       1980

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


      д н е в н и к

 

     с   п е р с т н е м

 

 

 

 

 

 

 

 

     это был наш эксперимент. Владе­лец перстня, когда я сказала, что он, этот перстенек и хорош в коробке среди других, но к руке моей не подходит - в ответ сказал мне: "Нет-нет, он вполне даже, мо­жет быть, и идет, и все зависит от тех игр, которые разыгрываются в нашем воображении. То есть они могут разыг­ры­ваться в разных направлениях - или нам мыс­лится, что он не подходит  к  руке или же наоборот, а чтобы реально узнать об этом, надо про­вести экспери­мент, хотя бы в течении недели".

     Я его тут же кажется и одела. Экс­перимент был приятным. Владелец мне показался вполне распола­гаю­щим чело­ве­ком и это вызвало невольный инте­рес  ко всему, что у него находилось в доме, в том чис­ле это касалось и  украшений, которые он сделал сам.

     Оказалось, что одна из его профес­сий, это про­фес­сия ювелира.  Неожи­дан­но. В основном он был, на сколько я поняла, живописец, но он еще занимал­ся литературой,  он сказал, что пишет рассказы, вероятно и стихи, во всяком случае в тетради, кото­рую он полистал при мне, я увидела много мелкими буквами длинных строчек - это были рассказы,  а еще были странички, одна или две с коротенькими строчками и это были явно стихи по внешнему виду.

     Когда он провожал меня, он вышел на лестницу и, сказав "до свидания",  облокотился на перила и смотрел как я спускаюсь. Мне было от этого нелов­ко, во-первых, руки мои были заняты, одна целлофа­но­вой прозрачной сумкой, как он сказал "с таинст­вен­ными вещами", а вторая, которой я скользила по перилам была с его перстнем, который был похож на коричневого паука. Но я не сразу об этом догада­лась.

     Я знала, что он смотрит сверху и знала, что ему видна моя рука - и так я  прошла 3-4 лестничных пролета6 а потом только я услышала, как он запер дверь. Щелкнул замок и я поняла, что я наконец свободна, только перс­тень оставался на мне и как будто та  небольшая часть пальца еще и оставалась не совсем свобод­ной, а как будто бы не-то в гостях, не-то в плену. Все мое тело дышало и кричало: я свободна...(!) ... а маленькая часть пальца была ничья, в том числе и  не  моя,  от  части она была его т.е. владельца. Вот так и начался эксперимент.

     Сейчас прогулялась между столами, прошла из комна­ту в комнату, думала о  самых разных вещах, брала трубку телефона звонить, в одном месте было занято - у моей подруги одной, в дру­гое место  реши­ла позвонить попоз­же, думаю там еще спят. А потом опять вернулась к свое­му дневнику и мне вспомни­лось, когда я взглянула на испи­санные странички дневника, что он, владелец, очень странный чело­век и даже почти нереальный, потом я даже позвонила к нему, он сказал "алле, я  Вас не слыш­но" после какой-то паузы (растерянной, я бы сказала) и голос у него был какой-то замученный, но реально существующий. Я успокоилась, что есть хотя бы его голос. Но  почему-то он сам мне кажется почти фан­тас­тическим человеком, в реальность кото­рого трудно поверить потому, что все, что он ни говорит вроде бы правильно, но на столько расходится с тем, что нас окружает, со всем миром, я бы сказала, что иногда хочется заявить: не может быть такого!  - на его слова и на тот смысл, который они означают (если бы я не была женщиной, я бы так и сказала, наверно), а раз все гово­рится не шутя, а всерьез о том, чего нет, то  невольно начинаешь думать - а не явля­ется ли он сам причиной того, что все, сказан­ное неким человеком о том, чего нет в реальном мире косвенным и в тоже время верным доказатель­ст­вом, что его и самого не существует?

     Все-таки не даром я преподаю выс­шую геодезию студентам (хотя я очень жалею, что кончила этот инсти­тут и вообще родилась женщиной) и хотя я  не умею вести дневники, но попробую логически вы­вести свое доказательство всему вышеизложенно­му.

     Скажем так: окно пропускает сол­нечный свет (а это, допустим его слова) и окно (это допустим его внеш­ность) это же своеобразное, квад­ратной фор­мы отсутст­вие стены дома т.е. дыра в стене застек­ле­нен­ная; сол­нце идет только через  окно  в комнату и другим путем его в комнате не существует, таким образом солнечные лучи (его слова) подтверждают, что если бы стена не была бы ущербной, т. е. окна (а это его внешность) - то в мире (это значит в комнате) не при­шлось бы знать о сущест­во­ва­нии солнца и его никогда не было бы как слова и как предмета (и значит его  внешность отсутствовала бы).

     И вот получается, что с точки зрения идеальных стен и идеальной комнаты, без чужеродных элемен­тов, нарушающих понятие "идеальная сте­на", "солн­це" не су­ще­с­твует - (т.е. и его, этого человека), а  доказательст­вом являются его лучи (т.е. его слова) т.к. они идут враз­рез с существующим миром комна­ты из цельных стен.

     Я не знаю, насколько убедительно я попыталась вывести, что этот человек нереален, потому что не реально то, что он говорит, но главное в конце кон­цов для меня не доказательство, а такое ощущение: что он, наверно не су­ществует. А раз  так,  то и не для чего вести дневник. Все.

 

     Я согласна в крайнем случае, может быть, об­щать­­ся с этим человеком, кото­рого нет, если он сам мне позвонит, а там посмотреть, что из этого выйдет. Но писать о том, чего нет, это совер­шенная бессмыслица .

                                                                                                                                        1981

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     з е р к а л ь н а я

 

     м а с т е р с к а я

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     я проехал на троллейбусе мимо до­ма, на котором было написано (чуть ли ни зеркальными буквами, но  на самом деле наверно белой краской) "ЗЕР­КАЛЬ­НАЯ МАСТЕРСКАЯ". Я ехал на Савеловский вокзал и это было сразу за Садовым Кольцом. Узкая улица,  старые дома дореволюционные и на одном из них узкими буквами - "ЗЕРКАЛЬНАЯ МАСТЕРСКАЯ".

     Я купил билет женщине, с которой не поехал за город и сказал ей: а свои деньги она, дескать, может там истра­тить на такси. Мне совестно было и стыд­но, ее с ребенком и тяжелой сум­кой оставлять одну, хотя я ее знал всего на всего 2-3 дня. Но совестно было, наверно, потому, что  я  одинок сейчас в мире, а когда одинок человек, он очень привязчив и щедр на заботы.

     Я вернулся на ту улицу, где было написано про зеркальную мастерскую, потому что я видел, как туда зашла очень красивая женщина, а мне за­хо­телось в моих мечтах думать, что она там работает приемщицей или  касси­ром или еще кем-то. И вот я подошел к этому дому.

     А страшно стало. Хотя мне тридцать семь лет, а страш­но стало, как будто я мальчик маленький, школь­ник влюблен­ный. Вдруг все увидят, что я пришел на нее посмотреть - что-нибудь такое думал я и поэтому остано­вился закурить и только потом и только потом, когда мне показалось, что я успокоил­ся, я стал входить. А в дверях я понял, что поторо­пил­ся, что совсем еще рано мне было входить, если уж дожидаться спокойного состояния внутри себя.

     Женщины той не было нигде, но за прилавком нахо­ди­лась тоже очень при­я­т­ная женщина и краси­вая и я с ней решил начать говорить о зеркалах, так  как очень хорошо подготовился к раз­го­вору с той воображаемой приемщицей.

-Что у Вас можно заказать? - спросил я.

--А что бы Вы хотели? - улыбаясь спросила она.

     Я вспомнил, что я сам собирался улыбаться, но у меня это не получи­лось, я как-то ужасно серьезно вдруг заинте­ресо­вался возможностями мастерской - помимо своей воли, видимо от страха.

-У Вас заведение называется  "Зеркальная  мастерс­кая", так, да?

-Да.

-Ну и вы режете стекла наверно?

-И стекла режем, и вообще, что хотите, - сказала она.

-Что значит "что хотите"?

-А так, вообще, что хотите, - отвечала она.

-Что у вас тут и ключи можно зака­зать!? - рассердил­ся я вместо того чтобы пошутить о ключах, как было задума­но у меня в голове.

-Да, и ключи.

-Каким же это образом?  - от неожи­данности уже спокой­но и миролюбиво сказал я, - у вас комплекс­ная что ли мастерская?

-Не "комплексная", - передразнила она меня, - а просто мы выполняем еще и другие разные заказы.

-Любые?

-Да, почти что "любые", - опять передразнила она меня, но незаметно, мягко, просто по лености вста­вляя в свою фразу мое слово.

-Можно даже, - начал было я, и тут же понял, что мне хочется присесть. Я  при­сел на кресло, и расстоя­ние между нами увеличилось на два метра, а  разго­ва­ри­вать,  как  ни странно, стало легче. Я даже огля­нулся вокруг, помня конечно начало своей фразы, но, радуясь своему спокойствию, затягивал фразу:

- ...и коньки наточить или часы отре­монтировать? - тут уж я усмехнулся,  хотя и одиноко, она не поддер­жала меня.

-Да, конечно, - со вздохом сказала она.

     Я еще  раз оглянулся по сторонам,  хотя в этом не было никакого смысла, на стеллажах ничего не лежа­ло, видимо все было там за дверью, что вела внутрь мастерской.

     Я стал рыться в карманах, хотя коньков там конеч­но не могло быть, и  я  это понимал и она, и я даже  покрас­нел на пол или четверть секунды - я порылся в карманах автоматически, но когда второй раз нащупал ручку, то вспомнил, что наверно ее я и стал искать. Не такой уж я дурак, подумал я про себя самодовольно, и счастливо улыбнулся.

-Заправить ручку можно? - спросил я и протянул ее к приемщице.

-Можно, - она тоже оживилась.

-Я встал с кресла,  подошел к прилавку и отдал руч­ку. Девушка попробовала ею писать по бумажке и она через несколько движений расписалась.

Я думал, она ее мне вернет, дескать, она у меня заправлена, но девушка сказала:

-Там есть еще остатки, - и после неболь­шой паузы добавила, - двенадцать копеек.

     Я не стал сразу рыться в карманах,  а еще понаб­лю­дал за ней. Теперь она чего-то делала, а я стал выступать в роли зрителя. Девушка ушла за дверь. Я забыл посмот­реть, когда она туда уходи­ла, что там за дверью?

     Ну да, я смотрел на ее фигуру. По­том она верну­лась и села. А я опять не успел все-таки заглянуть внутрь т.к. начал разглядывать опять зачем-то стел­ла­жи, а девушка ходила быстро.

     Я посидел-посидел и от скуки стал копаться в поисках мелочи, набрал ровно 12 копеек. И опять молча мы стали смотреть друг на друга, а девушка иногда опускала голо­ву и разглядывала ногти, види­мо она сравнивала меня как  зрелище и свои ногти, и решила, что ногти все-таки ее и все-таки нужнее меня, и дороже, и приятнее для разгля­дывания.

     А чего я  молчал, не известно. Толь­ко что мы так мно­го говорили, и я спрашивал то одно, то другое, и вдруг стал сидеть и молчать. Наконец она взяла какую-то  бу­маж­­ку со стола и пош­ла к двери. За дверью у них кори­дор, наверно, был, так что  ничего я там не увидел - стена, налево и направо  можно было пройти. Куда она пошла было не ясно, т.к. она  закрыла сразу дверь за собой, но я думал, что навер­но, направо. Ее долго не было. Я даже подошел к прилавку, увидел следы своей ручки на листке бу­маги, а девушки все не было, и я снова сел в кресло.

    Наконец она пришла, в одной руке держа мою шари­ко­вую ручку и клочок бумажки, я взял, разгля­дел, что это была квитанция на 12 копеек, и тут же на обратной сто­роне стал пробовать ру­­чку, но она не писала. Это было забавно.

     Девушка исподлобья посматривала на меня с любо­пыт­ством. А я  продол­жал делать круги ручкой, но она не писала.

-Не пишет, - говорю.

-Да, не пишет, - согласилась она.

-А как же так? - спросил я.

-Так там же нет пасты, - отвечает.

-Нет?! Но Вы же ее заправили, - на­пом­нил я, - и взяли 12 копеек.

-Не я, а мастер.

-Ну да, мастер. Может, он не заправил?

-Нет, раз не пишет, то он ее заправлял, - убежденно сказала она.

-Но все-таки не заправил, - говорю я.

-Дайте мне на минутку, - сказала  она,  провела три круга на бумаге и вернула мне ручку обратно, - нет пасты. Все в порядке, поэтому она и не пишет, -  объяснила она и посмо­трела разочек на ногти, а потом опять на меня.

-Но если нет пасты, то ее не заправляли и поэтому она не может писать, ручка, - сказал я.

-Гражданин, - строго  сказала  девица,  нехотя напус­кая на себя официальный тон, - Вы заказали запра­вить ручку, Вам ее заправили, поэтому там нет пасты и она не пишет. Все?

-Все, - согласился  я, -  но  как сделать чтобы она пи­сала? Попросить очистить мою ручку от пасты, так что ли по-вашему?!

-"По нашему" так, - опять поддразни­вала она меня впол­не миролюбиво и что самое главное, она ска­зала это все вполне серьезно.

-Ну тогда, -  потухшим голосом,  почти переходя на ше­пот, сказал я, чуть ли ни заговорщески, - давай так и сде­лаем - заказ очистить ее.

-Платите еще 12 копеек.

-Хорошо удивился  я,  что она играет в мою сума­сшед­­шую затею

     Я заплатил 12 копеек, т.е. дал 15, и получил 3 копейки сдачи одной насто­ящей монетой, и она опять встала, откры­ла дверь, вышла в коридорчик внутри мастерской, закрыла дверь, глядя куда-то вбок, а я остался один. Так она заигрывает со мной, подумал я ... - это шутка. Я сто­ял. Ее долго не было,  вернулась она и сказала:

-С Вас еще две копейки.

     Я быстро протянул три копейки, что были еще у меня в руке, она не торопясь положила передо мной ма­лень­кую копейку сдачи.

-Теперь пишет? - спросил я не уверен­но.

-Пишет, что же ей не писать? Вы же попросили вычис­тить ее от пасты. Попробуйте, вот Вам бумага.

     Она встала и взяла у меня из рук ручку шарико­вую и провела 3-4 круга вполне настоящих и очень насыщен­ных пастой и протянула ее мне обратно.

-Вы, наверно,  в  первый  раз в нашей мастерской, - глядя мне с участием в лицо, сказала она.

-Да, в первый раз.

-А все забывают,  что у нас необычное  заведение, - сказа­ла  она, -  запишите  наш телефон и приходите почаще.

     Она протянула мне телефон, запи­санный на бу­маж­ке и я, мельком взглянув, положил его в карман. Обыч­ный телефон для центра города, по пер­вым цифрам.

-Не расстраивайтесь, -  сказала  она, - не легко по­нять с первого раза как к нам приспособиться, зато Вы у нас можете заказать почти все.

-Но это будет такая же волынка, как с ручкой, - пошутил я.

-Ну в этом Вы сами виноваты, - сказала она мягко и лениво, - Вы сами сначала попросили заправить руч­ку, а потом очис­тить ее, поэтому было все так долго.

-И зеркало у Вас можно заказать? -  спросил  я вдруг.

-И зеркало у нас можно заказать, - как эхо, скучая, повто­ри­ла она.

-Но в него нельзя будет смотреться? - сказал я на­стой­чиво.

-Опять Вы за свое. Ну почему же, все будет зависеть от Вас, - ответила она, чуть обижаясь.

-То есть не от вас, не от вашей мастер­ской, а от меня?

-Да, от Вас конечно.

-Но это же ни на что не похоже, такой же нет больше мастерской! Во всем городе...

-А кто Вам сказал, что есть такая мас­терская? ...

-Но это же обыкновенная зеркальная мастерская, так ведь?

-Нет, не "обыкновенная", а просто зеркальная мас­тер­­ская.

     Я больше не мог продолжать с ней разговора, я сказал "до свидания" и ушел.

 

     Я вышел на улицу. Прошел пешком почти что до дома. За четыре квартала я вспомнил о красивой женщи­не, кото­рая входила в мастерскую и мне захо­телось позвонить скорее туда. Я сел в трол­лейбус. Развернул бумажку с телефоном, и больше не кладя ее в карман, дошел до дому, поднялся на третий этаж, открыл двери, сел к теле­­фону... но с тех пор ни дозвониться,  ни найти ту мастерскую

 

никак не соберусь почему-то. Что-то мешает. А телефон тот прост как слеза 207-39-01 ...

                                                                                                                                    1981

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


      

 

 

 

 

      г о л о в а

 

 

 

 

 

 

 

     в тамбуре стоял мужчина в коро­теньких широких брюках и с сандалями на го­лых ногах. Наверно дачник сандала очень рваненькие, нитки болтались как ма­лень­­кие червячки. Потом женщина в широ­кой юбке, ее ши­ри­на как-то напоми­на­ла и о необъят­ном просторе неба полей и пустых слов, сказанных везде доста­точ­но и нако­нец за ней виднелись кеды... в чулках - капрон в кеды втекал как водопад в замедлен­ных показах кинорежис­серов, сверху брюч­ки вельветовые с коро­теньким пуш­ком, как весной или осенью, когда трава так незначи­тель­на для глаз.

     Но вот одна остановка сменилась еще двумя и еще двумя, вошли еще разные люди и наконец я увидел го­лову почти в том самом месте, где она могла возвы­шаться над кедами и она возвы­шалась как аэростат с глазами и коро­тенькими, непослуш­ными волосами, они  не  слушались около ее лица, а в глазах ...- трамваи и улицы, по которым я никогда не ходил в городе - ма­ленькие улочки в районах, где я не бывал, дверь в квар­тиру: там коврик на полу, там стул, с которого вытирают пыль каждый день, и тумбочка, и ком­ната (комната наконец!)... в комнате балкон, а на шкафу фотографии, на них персонажи из чьей-то не состоявшейся  жизни - если жизнь, это роман, где герои исчезают только в конце, а не сначала.

     Глаза не закрывались и это было хуже всего. Смотре­ла ...  смотрела...  и потом отвернулась .

                                                                                                                                    1972

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     у в я д ш и е

 

     ц в е т ы

 

 

 

 

 

 

     они не сразу были увядшими. Но тогда я равно­душно скользнул по ним взглядом, слишком надоед­ной была их свежесть и  бодрость, и красота. Их  принесли, кстати влюбленные, мне-то все равно.  Хотя и немного досадно, что в состоянии влюблен­нос­ти не нахожусь я сама.

     Я мельком бросила на себя взгляд в зеркало, совсем по другому поводу, но мельком видела те места на своем лице, по которым мог бы, кто-нибудь влюб­ленный в меня мечтать об объятиях, взглядах,  шепоте, поцелуях и близости, и прочей ерунде.

     А эти влюбленные во мне вызывают жалость и пото­му соучастие: подруга моя только что убежала от мужа - неприкаянная душа, вечно мятущаяся де­воч­ка, как щепка в весеннем потоке, на углу мосто­вой ... И он тоже неудач­ник, бедняжка, прихо­дит к себе домой по ночам, не разговаривая со своей  женой ни о чем, и там же еще ребенок... Их влюб­лен­ность не имеет никакой опреде­лен­ности и мо­жет пре­рваться на любом полусло­ве. Поэтому они что-то бормочут друг дружке, и  шепчут­ся, глу­пос­ти говорят за чаем, иногда раздражая меня невыно­симо; но жаль их, но их жаль самым обыкновен­ным образом, тем более зима за окнами, и дует в окна,  и чайник на полу остывает за три минуты,  и они его все ставят и ставят, или просят меня.

     Но вот увяли цветы. И я понимаю, глядя на них, как все в мире мгно­венно и просто. Я смотрю на цветы и вспоминаю множество разных букетов по разным пово­дам. Настоящие цветы ... все-таки -  де­ти, хотя и то справед­ливо, что на могиле своих родителей .

                                                                                                                                     1972

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     д о м  с т о я щ и й  т а м

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     дом стоящий там на пригорке - одноэтажный и деревянный. Деревня далеко позади. Дом стоящий там смотрится красиво и запоминается  навсегда. Еще  там  около дома качели и кругом на 100 кило­мет­ров ... ни души.  Эта  деревня, как озеро в лесу. Там девочка стояла около качелей. Она живет в этом доме и каждый день, позавтракав или пообе­дав, идет пока­чаться. Она качается и думает: если  сильно бы раскачаться... можно и через речку пере­прыгнуть

     Я знаю,  10 метров травы до речки и  сама речка 10  метров. На другом берегу пробегает собака, я с ней играл. Она выманила у меня колбасу кусочек за кусочком, поиграла в дружбу и товарищество, по­том переплыла  реч­ку и убежала по делам.

     Дом, стоящий там, стоит давно - лет сорок. Ста­рые хозяева умерли. Оста­лись дети, но не все. Они обра­зова­ли три семьи. Три семьи живут в семи  ком­на­тах.  Один вход,  налево верь к одним,  направо - к другим, и лест­ни­ца просто вверх, к третьей семье:  второго этажа нет, но есть комнаты под крышей, две комнаты.

     Странно, но двери не скрипят в этом доме. Они тяже­лые, толстые, покрашен­ные коричневой крас­кой, но не скрипят. Когда видишь старые ко­мо­ды и фотогра­фии на стенах 30-ти летней давности, удив­ля­ешься, что запах есть старого дома, а двери не скрипят. Да!... и репродук­тор старый, как боль­шая черная шляпа - не разговари­вает, т.е. все старое (и как это люди живут среди старого, это же все равно, что жить на кладбище?) - но двери не скрипят и это очень просто. Это же легче чем косить траву или нарубить дров. Приподнял дверь и капнул из маслен­ки 20 капель, вот дверь и не скрипит. Я это сам умею. Легко, и это мне понятно. Хотя и знаю, что для любого другого это удивительно (как это в старом доме двери тихо откры­ваются? невероятно?) - я понимаю эту странность.

     В этом доме девочка мечтает вырас­ти и не быть как ее родственницы, взрослые ее тетки. Я буду в некоторых вещах  по другому жить -  думает она.

     Она права. Пройдет еще 10  лет и будет война, все уедут, кто куда, не известно почему (наверно, пошлют по работе.. одного - на Урал, другого - под Мо­скву). Она будет жить одна - с пар­нем, которого убь­ют  на войне через три года, на  первых этажах по­се­лят приезжих. А она останется одна, и ей не с кем будет сравнивать свою жизнь. Тетки стали ста­рухами и умерли, но и так видно, что все немного по другому.

 

   (И вот через 20 лет ее сын поселится  на другом краю деревни. Теперь она абсолютно одна. Он при­ходит раз в неделю.)

    А от качелей только один столб остался. Новым жиль­цам в голову не приходит, что тут были качели, они не вникают в это. Столб, ну и столб, итак забот полный рот.

     И вот она,  эта когда-то маленькая девочка, сидит у окна и смотрит на  этот столб. И только раза 3-4 в году вдруг сверкнет у нее воспоминание яркое из ее детства...

     Там в доме все было и все прошло. Как будто побы­ва­ли космические при­шельцы, и ушли, оставив одну старую свою спутницу. До чего же прекрасна жизнь на свете, жаль только всегда прошлого: до настоящего можно всегда рукой дотронуться, буду­щее настолько радостно всегда в мечтах, что радость не уместна, а прошлое жаль... потому, что человек любит то, что у него рядом с ним, сначала не заметно, потом сильнее любовь поселяется в сердце и когда все уходит в прошлое далеко, он вдруг ощущает мучительно - что полюбил. И жаль столбов, заборов, оврагов, людей проходивших, слов, сказанных тогда, когда-то давно.

                  

                                 ***

 

     Как всякая неразделенная любовь просит песни, так и прошлое этой девочки, вдруг слышно в песнях этой старухи. Она-то думает - не знаю о чем... Но прошлое приходит ясно, при солнечном дне. Слов только тех песен не помню. Но вспомню как-нибудь. Да и это не важно, важен сам факт. Но дом и сам по себе, там на пригорке у  реки, запоминается даже для тех, кто не знает, что у него за жизнь внутри.

                                                                     ***

 

     Ах да, я понимаю, почему я не могу вспомнить, о чем она пела. Она-то легко понимает сквозь свои слова о другом о чем-то, что она хотела сказать и сказала. Я бы тоже мог перевести ее слова на понятный нам язык. Но это трудно было бы читателю с одного мира на другой ногу перестав­лять. Вот, что б не кружилась голова, я и не стал вспоминать тех слов. И у меня бы она закружилась, я это почувствовал и не смог их вспомнить.

 

                                                                      ***

 

     Дом, стоящий там на пригорке, одно­этажный, хочется напомнить мне,  и  деревянный. Деревня далеко позади. Дом, стоящий там, смотрится кра­сиво и запоминается навсег­да... ...

                                                                                                                                                                 1978

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


     н о ч ь

 

     п е р е д